— Надеюсь, Иньиго, — осторожно продолжил он, — что твоё сегодняшнее посещение Арсенала пройдёт более спокойнее, чем вчерашнее.

— Дай Бог, чтобы так и было, ваша светлость, — тяжело вздохнул я, — но если мастера снова начнут рассказывать мне, что одинаковые вёсла делать невозможно, то я ничего не могу вам обещать.

Несколько стариков всё-таки рассмеялись, напряжение за столом немного спало, поскольку начались привычные уже мне разговоры о кораблях, ценах на древесину, а также о войне с османами, а я спокойно продолжил завтракать, будто вчера возле ворот Арсенала действительно не произошло ничего заслуживающего внимания.

После завтрака мы снова с Лоренцо отправились в Арсенал, и я раз за разом ловил его задумчивый взгляд на себе.

— Лоренцо? — я поднял бровь, — в тебе опять пробудились твои флорентийские корни? Иначе не понимаю, почему ты смотришь только на одного меня. Оглянись, смотри сколько вокруг красивых девушек!

Парень покраснел.

— Синьор Иньиго, вам доставляет удовольствие издеваться надо мной, всё время напоминая о постыдном? — хмуро поинтересовался у меня Медичи.

— Я издеваюсь? — изумился я, пристально посмотрев на него, и затем показал пальцем на Бернарда, — смотри, вот барон издевается надо мной? Когда подтрунивает над тем, что девственницы и я, просто несовместимы? И всех нужно сначала отдавать ему, а когда они лишатся девственности, уже только потом передавать мне. Так якобы будет безопаснее для всех вокруг.

Лоренцо Медичи перевёл взгляд на швейцарца, который попытался сделать вид, что его нет с нами в лодке.

— Бернард, у меня хороший слух, — я иронично посмотрел на него, — не нужно тут строить из себя оскорблённую девицу, я всё слышал, что ты про меня вчера говорил Марте.

— А я что не прав, что ли? — огрызнулся раздражённо он оттого, что я поймал его на горячем, — первая послужила причиной войны с Миланом, вторая едва не рассорила вас с Римским папой, про третью я уже вообще молчу, и не буду больше никогда про неё говорить.

Лоренцо Медичи широко раскрыл глаза.

— Бернард, а ты расскажешь мне про это? — тут же поинтересовался он у барона, — я не слышал этих историй.

— Нет!

— Конечно!

Наши голоса с Бернардом прозвучали в унисон, так что даже вёзший нас гондольер, прислушивающийся к разговору, постарался скрыть улыбку.

— Бернард, я запрещаю! — стал возмущаться я, но больше для приличия, поскольку по загоревшимся от любопытства глазам Лоренцо было понятно, что он всё равно всё выпытает у швейцарца, с которым они последнее время весьма тесно общались.

Так, препираясь и споря, мы и доплыли до Арсенала, где у меня снова начинался рабочий день, прямо как у простого корабела.

23 июля 1464 A . D ., Венеция, Венецианская республика

Утро выдалось тяжёлым и душным, поскольку над Венецией висел густой серый туман, а у дальних причалов уже готовилась к отплытию на остров Родос галера, которая должна была увезти молодого патриция подальше от Светлейшей, пока город не забудет хотя бы часть того позора, которым последние недели жила вся Венеция.

Сам Альвизе почти не спал с того самого дня, когда у него произошла схватка с маркизом у стен Арсенала. Сначала он пил, потом пытался читать, затем просто сидел, обхватив голову руками и смотря в одну точку, но голоса в голове не унимались и ничего не помогало ему их заглушить. Смех корабелов, лодочников, молодых нобилей и даже служанок, весь город друг другу пересказывал, как его раз за разом швыряли на мостовую возле Арсенала, но хуже всего были даже не сами насмешки, а имя маркиза, которое теперь звучало отовсюду: в тавернах, на пристанях, в домах патрициев. Особенно Альвизе сводили с ума разговоры о картине, о том, как все трое Беллини лично стояли за спиной у маркиза, когда тот рисовал Анну, как она каждый день любуется на Мадонну со своим лицом и как весь город уже успел услышать про этот подарок, а некоторые даже и увидеть его.

За несколько часов до отъезда, внутри Альвизе осталось только одно желание, хоть что-нибудь, да уничтожить, прежде чем покинуть, внезапно ставший ему ненавистным город. В какой-то момент, сидя в полной темноте своей комнаты, он даже подумал сначала убить Анну, за её измену, за то, что предала его. Мысль эта вспыхнула в голове коротко и страшно, но настолько ярко, что он сам испугался её. Перед глазами сразу возникло её лицо, её голос, её взгляд в тот момент, когда она говорила ему «да», уславливаясь о помолвке. Альвизе несколько секунд сидел неподвижно, тяжело дыша, затем медленно покачал головой.

«Нет, это было бы уже слишком. даже после всего случившегося, — испугался он собственных мыслей».

Но оставить всё просто так он тоже больше не мог, и тогда Альвизе понял, что именно причинит ей настоящую боль. Не сам маркиз, не очередной вызов на бой, а именно картина, то, что у неё осталось от краткой связи с этим чужеземцем.

«Картина! — наконец впервые за эти дни улыбнулся он, понимая, что наконец-то нашёл нужное решение, — не будет картины, не будет никаких физических доказательств того, что Анна ему изменила».

Он резко поднялся со своего места, вышел из комнаты и приказал позвать слуг. Те появились почти сразу, испуганно глядя на молодого патриция, который за последние дни словно постарел на несколько лет.

— Лодку, — коротко приказал он.

Никто не рискнул задавать ему вопросов и уже через несколько минут Альвизе сидел в длинной узкой лодке, закутавшись в тёмный плащ. Гондольер осторожно вёл судёнышко по ещё полупустым каналам, а молодой Барбариго всё это время молчал, глядя на тёмную воду. Иногда ему казалось, что он сейчас развернётся и всё же просто уедет на галере, как приказали отец и дож, а иногда он снова вспоминал лицо маркиза во время поединка и ощущал, как внутри поднимается удушающая его ярость. Но раз, за разом мысли возвращались к проклятой картине и принятому решению, заставляя Альвизе ещё сильнее стискивать рукоять кинжала.

Когда он вошёл в дом Морозини, слуги попытались его остановить, но одного взгляда молодого патриция хватило, чтобы они растерянно отступили: они знали кто он, из какого дома, и без приказа хозяина дома никто не решился тронуть молодого патриция из рода Барбариго. Альвизе был бледен, небрит, глаза его лихорадочно блестели, а рука так сильно сжимала рукоятку кинжала, что побелели пальцы.

— Где Анна? — хрипло спросил он у слуг.

Один попытался что-то ответить, но Альвизе, понимая, что счёт идёт на минуты, уже шёл вперёд сам, прекрасно зная дорогу. Тут же один из слуг бросился искать хозяина дома, другой, не решаясь силой остановить наследника Барбариго, поспешил следом, но дверь перед его носом закрылась и её подпёрли чем-то изнутри.

Анна, несмотря на раннее утро, уже сидела у окна с книгой в руках, но ещё не переодетая, в одной ночной рубашке с накинутыми на плечи пледом, так что когда двери её комнаты резко распахнулись, она вздрогнула от неожиданности и почти сразу побледнела, увидев его лицо.

— Альвизе? — растерянно произнесла девушка, поднимаясь с кресла, — ты же должен был уехать из Венеции!

Он даже не дал ей договорить, поскольку его взгляд сразу нашёл картину.

Мадонна стояла у стены в мягком утреннем свете, и тонкие полоски венецианского стекла едва заметно сияли, подсвечивая её изнутри мягким тёплым светом.

Альвизе замер, поскольку здесь была точка невозврата, именно здесь его жизнь разделится на до, и после. Анна увидела, как дёрнулось его лицо, увидела, куда направлен его взгляд и неожиданно всё поняла.

Она побледнела, книга выпала у неё из рук, и она бросилась к картине, вставая между нею и тяжело дышащим молодым мужчиной, которого, всего пару месяцев назад, а уже казалось, что давным-давно, лет может быть двадцать назад, она была готова назвать своим мужем.

— Нет, — тихо сказала она, — даже не смей!

Он отрешённо посмотрел на неё так, словно не слыша этих слов.