— Прячешься за спиной своей охраны? — снова заорал молодой мужчина лет двадцати двух, — какой же ты трус! Смотреть на тебя жалко!

И тут до меня стало доходить, что это не какие-то там обычные бандиты, слишком они были хорошо одеты, а у этого конкретного парня было ко мне явно что-то личное. Чистую ненависть я научился уже распознавать на примере мастеров Арсенала, вот и тут, на меня пахнуло всеми подобными же миазмами.

— Бернард, погоди, тут надо разобраться, — остановил я своих солдат и вышел вперёд.

— Синьор, мы знакомы? — я посмотрел на можно даже сказать красивого парня, который был выше меня, шире в плечах и очень хорошо одет, пожалуй, даже можно сказать, что тоже лучше меня.

— Мне не нужно знать такую поганую собаку, как ты, — он тоже вышел вперёд, нависнув надо мной.

Я видел, как сотни людей, привлечённые шумом начинают стекаться к нам, чтобы услышать разговор. Дело пахло большим скандалом.

— Синьор, — я спокойно вздохнул, — ваши родители не дали вам образование? Вы можете нормально, на человеческом языке объяснить, в чём причина вашей агрессии в мой адрес⁈

— Я пришёл защитить честь моей невесты, которую ты опозорил! — заорал он на меня.

— А ваша невеста, она кто? — я стал догадываться, вспоминая наш разговор с Анной.

— Анна Морозини, — подтвердил он мои догадки, постоянно тиская рукоять своего меча, — я требую судебного поединка! Сейчас! Немедленно!

— Что-то требовать, синьор, вы можете у себя на конюшне… — вздохнул я и почти сразу моя голова мотнулась в сторону, от прилетевшей пощёчины.

Я видел её, мог уклониться, но подумал, что совсем не хочется сейчас расходиться, потом договариваться о месте и времени, потом ещё объясняться со всеми, что я не буду его прощать и проходить долгие беседы, которые будут пытаться нас примирить, а лучше и правда, закончить всё прямо здесь и сейчас.

Народ вокруг ахнул.

— Бернард, расчисть пожалуйста место для поединка, — спокойно попросил я бледного швейцарца, — мы будем с этим синьором сейчас драться.

Тот кивнул, и солдаты, убирая мечи, расчистили круг от людей и мешающих предметов, а я, вытащив из ножен меч и дагу, встал в защитную гвардию болонской школы. Разговаривать было больше не о чем. Это понял и мой соперник, который вытащив и свой меч, бросился на меня в одном лишь желании: сломить, растоптать и унизить, думая, что его рост и вес, дадут ему преимущество.

В обычной драке оно кончено дало бы, но не после того, как надо мной измывался Валеран де Ваврен, называя это обучением.

С полэксом я бы ещё проще справился с этим взбешённым быком, но и так, я отклонился в сторону и по ходу его движения поставил ему подножку, о которую он запнулся и кубарем полетел на землю. Его друзья тут же заорали, говоря ему вставать и всячески поддерживали его криками, я же просто молчал и контролировал дыхание, цепко наблюдая за движением его рук, плеч и ног.

Заорав что-то оскорбительное, он опять бросился на меня, но я снова ушёл с линии атаки, в этот раз пнув его сбоку в коленную чашечку, отчего он снова кубарем улетел на землю.

— Я знал, что ты трус! — заорал он, и кровь так сильно прилила к его лицу, что оно стало красным, просто пылающим, от ярости, — дерись как мужчина!

Я молчал, лишь поманил его дагой к себе, и когда он снова бросился, пытаясь сделать укол, чтобы хоть как-то достать меня.

Поймав его клинок, я закрутил его в классической болонской школе и быстро сблизившись, подставил бедро под него, затем захватив руку, сделал бросок. Мужчина от собственной инерции и веса, с такой силой ударился о каменную мостовую, что несколько секунд хватал ртом воздух, не в силах не то, что встать, но и дышать.

Со стороны зрителей послышались смешки и ему стали предлагать прекратить подметать мостовую и лучше заняться тем делом, ради которого он и вызвал второго синьора на бой. Его друзья стали перекрикивать толпу, что я дерусь нечестно, на что получили в ответ порцию оскорблений, направленную уже и в их сторону.

Соперник, отдышавшись, встал, но по его тяжёлому дыханию и тому, как он бережёт ногу, по которой я ударил сапогом, я понял, что бой им проигран, просто он ещё об этом не знал. Мне осталось довести его в том же стиле до конца, поэтому я перестал работать вторым номером, перешёл в атаку сам, но вместо того, чтобы только фехтовать, я, как и мой бургундский учитель, просто пытался сократить дистанцию и зацепить его руку или ногу, чтобы можно было сделать толчок, пинок или бросок.

Вот и очередной раз, когда он уже едва мог дышать от постоянных падений, я увидел момент и подсёк ему ноги, и заваливая его на землю, захватил его руку на болевой, придавив бёдрами шею.

У него было два выхода, или я ломал ему руку, поскольку я без всяких угрызений совести это делал и ещё миг, и кости бы сломались, но ко мне бросился один из его друзей и криком.

— Мы признаём поражение! Остановитесь синьор!

Его тут же остановил меч Бернарда, который преградил ему путь.

— Он сам вызвал синьора Иньиго на бой, так что сам должен признать поражение, — не дал ему Бернард с помощью такой хитрой уловки избежать честного проигрыша.

Тот остановился и яростно посмотрел на швейцарца, но толпа орала и улюлюкала, восхищаясь бесплатным зрелищем, так что мой соперник подо мной прохрипел едва слышно.

— Я сдаюсь.

Я тут же отпустил его руку, слез с его тела, затем подняв свой меч, я вложил его в ножны, следом последовала дага и я также молча отвернувшись от поверженного соперника, направился к бледному Лоренцо.

— Ну что? — спокойно поинтересовался я у него, — идем обедать?

Он закивал головой, не в силах сказать хоть слово и солдаты моей охраны раздвигая толпы собравшегося народа, стали расчищать нам путь до таверны.

Вечером во дворце дожа было непривычно тихо. Не было слышно музыки, громких голосов и даже слуги двигались осторожно и почти бесшумно. За длинным столом сидело лишь несколько человек: сам дож, Сильвестро Морозини, отец молодого Барбариго и ещё несколько старых патрициев, слово которых было весомым для всех в Светлейшей.

Свечи спокойно горели в тяжёлых серебряных подсвечниках, отражаясь в кубках с вином, а разговор всё никак не начинался, хотя каждый из сидящих за столом прекрасно понимал, зачем его сюда пригласили.

Кристофоро Моро задумчиво смотрел в стоящий перед ним кубок, медленно вращая его в пальцах, затем тяжело выдохнул, прежде чем начать говорить.

— Светлейшая переживала и не такие скандалы, синьоры, но этот будет забыть ей очень непросто.

Никто не стал спорить, слишком много людей видели произошедшее возле Арсенала, слишком быстро разошлись слухи, а хуже всего было то, что каждый новый пересказ делал ситуацию только унизительнее для Альвизе Барбариго. Уже сейчас по тавернам и причалам рассказывали не сам поединок, а то, как высокий и сильный молодой патриций раз за разом летел на мостовую, не в силах достать своего более слабого по виду противника.

Отец жениха сидел мрачный и напряжённый. Он почти не притрагивался к еде, а пальцы его так сильно сжимали свой кубок, что казалось ещё немного и тонкое венецианское стекло лопнет.

— Мой сын защищал честь своей невесты, — наконец глухо произнёс он, — и вместо благодарности, он должен получать насмешки всего города?

— Ваш сын, — спокойно заметил один из старых патрициев, — должен был сначала подумать, где именно вызывать человека на бой. Он разве не знал, что возле Арсенала всегда толпы народа, и там даже драка лодочников к вечеру становится известна половине Венеции?

Барбариго-старший резко поднял взгляд от своего кубка.

— Вы предлагаете мне теперь ещё и обвинять собственного сына?

— Нет, — спокойно ответил нобиль, — я предлагаю вам смотреть на вещи трезво. Скандал уже случился, теперь вопрос только в том, насколько далеко он зайдёт.

Дож медленно поставил кубок на стол и оглядел присутствующих.