Донателло не хотелось никуда ехать ввиду преклонного возраста, но мне удалось продавить его, пообещав дать работу всем его помощникам и друзьям, если сам он будет делать только восковые слепки, рисунки и наброски, а рубить мрамор и лить бронзу будут его ученики, естественно под его контролем. Старый мастер понимавший, сколько заработают все, кто с ним поедет, дал своё согласие. Я пообещал ему выделить в Аликанте отдельный дом для них всех, чтобы они жили в комфортных условиях, а также оплатить дорогу в Аликанте и обратно. Донателло так впечатлился от моей доброты, что поинтересовался, не может он ещё привлечь для этой работы, ещё одно юное флорентийское дарование, не занятое сейчас ничем? Я ответил, что он может взять вообще всех, кого посчитает нужным, не сильно став углубляться в прозвучавшую фамилию — Верроккьо.

Закончив с мастером Донателло, я отправился домой к фра Филиппо Липпи, обнаружив там только рыдающую красавицу, которая сказала мне, что её муж сейчас сидит в тюрьме за то, что не отдал долги. Пообещав, Лукреции Бути выкупить его и все его текущие долги, я получил не только плачущую у меня на плече красивую, благодарную монашку, но ещё и готового к работе священника, которому пообещал заплатить втрое больше его обычных расценков. Похудевший после тюрьмы фра Филиппо Липпи, который только чудом не стал подопытным в моих последующих экспериментах с настойкой безвременника, тут же сказал, что готов за деньги трудиться где угодно и сколько угодно, лишь бы не разлучаться со своей женой. Что я ему и пообещал, также оплатив дорогу и проживание им в отдельном доме.

Оставив обоим мастерам Ханса, чтобы он занялся их переездом в Аликанте и их там устройством, я оставшиеся дни до готовности настойки, посещал тюрьму и следил за подготовкой пленников к предстоящим им нелёгким испытаниям.

Так что спустя десять дней, когда по рецепту настойка должна была настояться и впитать в себя смертельный яд колхицин, я вернулся в лавку аптекаря и показал ему процедить содержимое всех четырёх бутылок через тройной слой льняной ткани, а затем через промытый речной песок.

Всё это он делал без споров, крайне профессионально и чётко, но смотрел на меня с таким видом, будто я занимаюсь какой-то ерундой. Я же, даже не собираясь его ни в чём переубеждать, захватил полученную жидкость и уехал в тюрьму, где для нас тоже было всё готово.

За прошедшие дни вес отобранных мной людей подогнали к весу синьора Пьеро Медичи почти идеально, так что я занялся тем, что стал проводить опыты на людях, спаивая им настойку и смотря за тем, как она действует на них, чтобы подобрать нужные пропорции.

Два палача, отец и сын, которые в этом мне помогали, смотрели на меня вскоре со священным ужасом в глазах и постоянно крестились. Они видели, что некоторые из пленников, которым доза была больше, чем нужна, кричали и катались от боли в животе, я конечно сразу же переставал им давать снадобье, тщательно записывая всё в журнал, но от этого меня меньше бояться не стали, так что когда я полностью подобрал правильные дозы под разный вес людей, поняв пропорции нужной мне спиртовой настойки, то вручив палачам по десять флоринов, довольный, вышел из тюрьмы на свежий воздух, не замечая, как от меня шарахаются все тюремщики до единого, крестясь при этом от страха.

Отправившись снова к аптекарю, я приказал ему приготовить новый настой, но уже из строго определённого количества луковиц и спирта, и спустя ещё десять дней понёс небольшую бутылку в комнату к синьору Пьеро, который мучался от очередного приступа, а всё остальное приказал Бернарду уложить аккуратно в один из наших дорожных ящиков. Синьор Пьеро встретил меня в кровати, кривясь от болей, а его жена, слушая его крики, сидела рядом и как могла, его поддерживала. При моём появлении, она облегчённо улыбнулась.

— Не знаю, чем вы таким занимались все эти дни, синьор Иньиго, — поприветствовала меня Лукреция Торнабуони, — но о вас по Флоренции пошли такие слухи, что вас теперь боятся все до единого жителя города. Даже наши злейшие враги притихли и боятся высунуть нос из своих дворцов.

— Это хорошо или плохо? — поинтересовался я у неё.

— Ну, вы определённо заставили о себе говорить, — улыбнулась она, показывая на бутыль в моих руках, — это оно, спасительное лекарство?

Я вздохнул, садясь в кресло и протягивая ей листок бумаги, со строгим порядком применения настойки.

— Это — смертельный яд, — показал я на свою бутылку, чем вызвал испуганный вскрик обоих, — именно поэтому вы оба прочитаете внимательно правила приёма ровно нужной дозы, которая принесёт облегчение, а не смерть и поклянётесь мне на Библии, что никому не дадите этот флакон, поскольку им можно убить с той же лёгкостью, как и с помощью любого другого яда.

— Синьор Иньиго, но вы уверены, что он безопасен в малых дозах? — Пьеро Медичи понял моё беспокойство правильно.

— Я выпью первую дозу вместе с вами, для вашего успокоения, — улыбнулся я ему, — запомните трёх врагов настойки — это свет, воздух и тепло. Я перед отъездом приготовлю вам ещё, но лучше того аптекаря, который помогал мне готовить настойку, переведите себе во дворец, пусть делает его только для вас. Я не хочу, чтобы из-за неправильной дозировки или нарушения правил приёма лекарства, начали умирать люди.

— Хорошо, синьор Иньиго, мы так и сделаем, — заверила меня Лукреция Торнабуони.

— А теперь, пора пить яд, — хмыкнул я, вытаскивая пробку и капнув четыре капли в кубок с водой, сначала выпил сам, а потом ровно тоже сделал и для синьора Пьеро.

— Ждем два часа, — сказал я, — а пока принесите мне письменные принадлежности, я напишу меню для синьора Пьеро, что ему с сегодняшнего дня можно есть, а чего нельзя. Будете придерживаться этой диеты, приступы будут реже и не будут такими болезненными.

— Просто от еды? — супруги удивлённо переглянулись.

— Еды и лекарства, — вздохнул я, поскольку понятно, им было трудно поверить в то, что правильная пища уменьшает образование в суставах кристаллов моноурата натрия.

Два часа пролетели быстро, я не почувствовал ничего, а вот удивлённый синьор Пьеро Медичи заверил меня, что боль определённо начинает стихать.

— Так, — я убрал перо и постукав о стол, выровнял стопку написанных мной листов, протянув их Лукреции Торнабуони.

— Не больше четырёх раз в день, будете принимать по две капли, разведённых в таком кубке с водой, — я накапал ровно столько, сколько сказал в кубок и протянул его флорентийцу, который в отличие от первого раза, спокойно выпил этот.

— И синьора Лукреция, — я поднял взгляд на его жену, — как бы вам или синьору Пьеро ни хотелось разом облегчить боль, я хочу, чтобы вы всегда помнили, что это не лекарство, а смертельный яд, который убьёт вас всего за день. Я просто подобрал нужную дозу и нормировку приёма, чтобы он не убил синьора Пьеро. Любое отступление от моих правил, и он умрет. Это понятно?

— Конечно, синьор Иньиго, безусловно, — закивала быстро она головой.

— Тогда на этом всё, — я поднялся с кресла и покрутил затёкшей шеей, — надеюсь уже завтра вы почувствуете облегчение, синьор Пьеро.

Я не знал, как точно подействует лекарство, но, когда на следующий день, мы сидели за общим столом и обедали, к нам спустился Пьеро Медичи, бледный, опирающийся на плечо слуги, но он шёл, причём сам.

Козимо Медичи, увидев это чудо, изумлённо посмотрел на него, затем на меня и вытер разом повлажневшие глаза рукой.

— Иньиго, когда вы с Лоренцо уезжаете? — ко мне повернулся после этого с вопросом, прежний хладнокровный банкир, какого я знал.

Это трансформация, с безвольного старика в прежнего Козимо Медичи так меня обрадовала, что я поклонился ему и спокойно ответил.

— Через три дня, синьор Козимо, прослежу, чтобы синьору Пьеро, стало ещё лучше.

Он кивнул, подтверждая это и сделал это также спокойно и выдержано, словно и не было этих месяцев безнадёжной тоски и грусти. Это тут же заметили все вокруг и на лицах Медичи появились первые робкие улыбки.