Посматривали не зря. Потому что на дорогу за их спинами вышли ещё восемь человек, вооружённых не хуже, чем охранники обоза. На беглых рабов они походили лишь небритыми физиономиями. Испуганными и нерешительными не казались. Выглядели не жертвами, а хищниками: вооружёнными хищниками с озлобленными физиономиями (тоже получили команду гримасничать). Строй охраны рассыпался — охранники завертели головами, но оружие не опустили.

Их командир сориентировался, снова выкрикнул команды. Его подчинённые завершили подсчёты врагов, приободрились. Разбились на два отряда: изготовились к бою на два фронта. Мулы повертели головами, точно определяли своё место в строю, фыркнули (грозные лица бывших гладиаторов их явно не впечатлили). Человек в белоснежной тунике спрятался за спины воинов, вцепился в борт телеги. За оружием он не потянулся. Выглядел скорее встревоженным, чем испуганным.

Виромар ещё немного выждал (будто мысленно сосчитал до десяти), поднялся во весь рост, расправил плечи. Мы тоже поднялись — по одному, как он и велел. Я выпрямился четвёртым, вслед за Требием. Поднял парму к плечу и встал у края террасы, шагах в тридцати над дорогой. Скорчил грозную мину. Представил, как мы сейчас смотрелись с дороги: восемь фигур с оружием в руках, лицами похожие на разъярённых от гнева и голода безумцев. Но тихих безумцев: на охранников мы смотрели молча.

Я сразу прикинул, что боя строя на строй не будет. Охранники не выстроили стену из щитов — не регулярная армия, и даже не слаженный отряд. Это сразу же понизило их шансы на победу. Хотя… шансов на победу у них не было вовсе (так мне показалось) — их окружили профессиональные бойцы (чья жизнь ещё недавно состояла из череды тренировок с оружием), а не сбежавшие с плантаций рабы. Охранники это осознали. Пусть и не сразу. Виромар дал им на это время.

Виромар спустился к кромке склона и заговорил:

— Кто окажет сопротивление — умрёт. Кто проявит сообразительность — уйдёт живым. Ваши жизни нам без надобности. Только ваше оружие и ваш груз. Положите оружие на телеги. Тогда мы вас отпустим. Живыми. Клянусь.

Охранники внизу переглянулись. Посмотрели на командира. Но первым заговорил не командир. Первым голос подал человек в белоснежной тунике. Обратился он не к нам — к охранникам. Латынь его была быстрая и правильная, я разобрал не всё, но главное понял: он требовал защищать телеги и перевозимый в них груз. Он говорил про «хозяина», про то, что с охранников «спросят», и ещё про некие записи. Он ткнул рукой в сторону второй телеги. И даже рассерженно притопнул ногой.

Ему ответил плечистый человек в шлеме — тот самый, кого я посчитал командиром охраны. Говорил он тихо, его слов я не слышал. Но заметил, как в такт его словам кивали охранники — то один, то другой. Командир оглянулся назад, на восьмерых вооружённых гладиаторов, стоявших на дороге; затем показал подбородком вверх, на нас. Пара охранников тоже подняли глаза и взглянули мне в лицо. Я грозно скривил губы; почувствовал, как рана на нижней губе треснула, и с губы скатилась капля крови.

Смотревшие на меня бойцы вздрогнули и опустили взгляды. Они и сдались первыми. Шагнули к обозу и положили на него оружие (аккуратно, как ценные вещи). Опустили головы, на других охранников не смотрели. Пока ещё вооружённые охранники взволнованно загудели — будто возмутились тем, что их отряд вдруг стал меньше. Или же обрадовались тому, что не стали первыми. Ещё один боец (худой парнишка) отнёс к телеге копьё и щит. Шагнул к уже безоружным коллегам — отделился от большей части коллектива.

Человек в белой тунике прикрикнул на него — в его голосе прозвучали истеричные нотки. Краем глаза я заметил, как нахмурился Требий — теперь уже всерьёз. Бывший копьеносец тряхнул головой и огрызнулся. Такую латынь я уже слышал — даже сам заучил пару таких слов, хоть и использовал их редко (не привык сквернословить). Обладатель белой туники едва не захлебнулся от возмущения. Даже выкрикнул команду, на которую никто из его охранников не среагировал.

Зато оружие в телеги бросили ещё четверо. Я слизнул с губы солёную каплю: кровь пролилась, но боя, похоже, не будет. Отметил, что Виромар удивил меня своим решением. При местных нравах было бы логичнее наброситься на врагов из засады, да перерезать им глотки — не вести переговоры. Подумал о том, решился бы я сам на подобный поступок, будучи командиром? Потому что по нынешним временам подобные действия командира могли и не понравиться подчинённым.

Мне они понравились: кровожадности я в себе не чувствовал (особенно после вчерашней сшибки стенка на стенку с капуанцами). Поредевший отряд охраны тоже не принял наши действия за проявления слабости. Бойцы с обречённым видом отнесли своё оружие на телеги. Последним это проделал их командир. Поверх щита он бросил и свой шлем, продемонстрировал нам блеск седины в слипшейся от пота тёмной шевелюре. Охранники отошли к краю дороги, стали плечом к плечу — снова единым отрядом.

Человек в чистой белой тунике всё ещё держался рукой за борт телеги. Громко грозил и «бунтовщикам», и «предателям». Но к оружию охранников не потянулся. Виромар скомандовал спуск. Мы сошли на дорогу — с оружием наизготовку. Теперь уже безоружные охранники встретили нас хмурыми настороженными взглядами. Стоявшие на дороге бойцы среагировали на жесты Виромара, подошли ближе. Оружие не убирали — без команды. Рассматривали безоружных противников, с любопытством посматривали на телеги.

— Что дальше? — спросил командир охранников.

Виромар взмахнул рукой — стоявшие на дороге со стороны Нолы бойцы расступились.

— Вы свободны, — сказал Виромар. — Уходите. Пленники нам не нужны. Мы рабами не торгуем.

Он посмотрел командиру охранников в лицо и добавил:

— Рабы могут остаться. Если не скучаете по хозяевам. Лёгкой жизни не обещаю, но гарантирую свободу.

Ушли почти все. Охранники из свободных пошли сразу, во главе с командиром: вниз по дороге в сторону Нолы. За ними потянулись и остальные: те, кто сидел в телегах и возницы. Ушёл и человек в белоснежной тунике. Он всё же убрал руку с деревянного борта; и даже сдержал ругательства (хотя эти ругательства будто бы сыпались из его взгляда). Его отпустили, хотя даже у меня чесалась нога поддать ему хорошенько для скорости. Бойцы проводили его хмурыми взглядами, но не ослушались приказа.

Остались двое: худой парнишка, который третьим положил копьё, и мужчина постарше, слегка сутулый, с рассечённой бровью. Они подошли к Виромару и назвали свои имена. Оба рабы. Причём парнишка — раб с рождения. Виромар кивнул и велел им ждать. Указал на телеги, поинтересовался, что там лежит. Я услышал фразу: «societas publicanorum» — в своём словаре такую не обнаружил. Лишь понял, что груз везли из долины Сарна в Капую. Виромар кивнул и махнул рукой. Бойцы полезли в телеги.

Сразу же нашлось то, за чем мы спустились с Везувия: лепёшки из муки, круги сыра, оливки, лук, мешочек с изюмом, несколько кувшинов с вином, оливковое масло, корм для мулов и вода. Я подошёл к телеге и взглянул на эти запасы. Выглядели они безумно привлекательно (мой живот немедленно запел им хвалебные оды). Но для восьмидесяти с лишним человек этой еды не хватит и на один завтрак. Наш отряд накормить — можно. Но тем, на горе, после нашей трапезы почти ничего не останется.

В другой телеге обнаружили два ларя: невысокие, из тёмного дерева, обитые железом. Тяжёлые — это я понял, когда сдвинувший один из ларей к краю телеги Требий озадаченно крякнул. Замок с ларя сбили найденным на обочине булыжником. Бойцы столпились у телеги, толкались плечами. Меня прижали к борту. Поэтому я заглянул в ларь одним из первых. Там лежали мешочки: небольшие, полотняные, пузатые, аккуратно уложенные рядами. Виромар развязал на одном горловину и высыпал на ладонь монеты.

Серебро. Монеты были разной сохранности: потёртые и новые вперемешку. При солнечном свете они выглядели совершенно буднично.

— Сколько тут? — спросил тихий голос у меня за спиной.

Виромар пожал плечами, сбил замок со второго ларя — те же мешочки; с серебром.