— Давай, смелее! Не стоять на месте, не стоять на месте!

Семёнов дублировал приказ для своих, но этого и не требовалось. Видя, как удирает первая рота, четвёртая без рассуждений, инстинктивно ринулась следом.

Вьющиеся в воздухе пули и щелчки винтовок погоняли бойцов сильнее, чем кнут. Ослабшие, голодные, одуревшие от непрестанных обстрелов мужики неслись в неизвестность, не зная, что их ждёт впереди.

Грач бежал из последних на ослабших от голода ногах. С вечера ничего не ел, хоть запасная сухарная сумка была набита железными банками, полными мяса. Она врезалась в ключицу и шлёпала по ноге. Трясся ранец за спиной, лямки которого никак не получалось нормально отрегулировать, под колбасой свёрнутой шинели мокла гимнастёрка. На поясе неприкаянно болталась лопатка, на другое плечо давил винтовочный ремень лишними пятью килограммами, мешался чехол с биноклем. Ветер обдувал лицо, которое уже второй день горело от ушибов после кулачной драки с немцем, а в голове суетились тревожные мысли: «А если уже окружены? Свои-то уже ушли. Когда успели? Только арьергард остался. А теперь догоняй. Долго придётся…»

Резко прогрохотало над полем, и над землёй проскакали лопающиеся дымчатые мячики.

— Шрапнель! Шрапнель, братцы! — в крике звучал дикий, животный страх. В последние дни этим парням на собственной шкуре удалось почувствовать, что такое шрапнель. Здесь не осталось тех, кто не видел, как она брызжет с неба стальным градом, выкашивая живую силу.

Грач выбился из сил, но не останавливался, его ноги дрожали и запинались, лёгкие рвались от натуги, голова шла кругом, глаза застилала пелена. В грудной клетке сердце извелось в дикой скачке. «Пули не убьют, так сам сдохну», — Грач выворачивался наизнанку, держась лишь на одной воле и, вероятно, тех самых «скрытых ресурсах», и вскоре обнаружил себя почти в голове колонны, потому что многие теряли силы и отставали.

Дорога пошла в гору, стрельба затихла. Роты сбавили шаг. Они растянулись на полверсты, и хвост колонны потонули в дорожной пыли.

— Все целы? — капитан остановился, чтобы подождать всех. — Раненые есть?

— Никак нет, ваше высокбродие! — крикнул кто-то из подтянувшихся задних рядов. — Никого не зацепило.

— Тогда вперёд. Не останавливаемся. Германец нам в спину дышит.

Люди задыхались, некоторые оставались на ногах лишь усилиями товарищей, поддерживающих их. Крупные капли пота сыпались в дорожную пыль. Однако потрёпанные лица светились проблесками радости: ушли, выжил. Грач вздохнул с облегчением, но думы о будущем никуда не девались, продолжали сидеть гнетущей иглой в голове.

Отступающие нагнали десяток штатских подвод и бричек, забитых ранеными. Люди в бинтах и крови лежали и сидели чуть ли не друг на друге, покачивались на неровностях. Слышался стон какого-то тяжёлого, который причитал, что больше не может терпеть, и просил пристрелить его.

Вскоре увидели и его. Парень лежал в крестьянской телеге на соломе, весь посечённый осколками, его левый глаз закрывала грязная, коричневая от запёкшейся крови повязка. Мухи роились вокруг него, садились на лицо и гимнастёрку. В той же подводе впритирку к нему на боку лежал ещё один — безмолвный, накрытый шинелью, возможно, уже испустивший дух.

— Что там? Есть ещё кто? — спрашивали возницы. — Германец далеко?

— Последние мы. Никого не осталось. Только едрёна феня, да кузькина мать, — отвечали им проходящие.

— А герман нам ещё насыпал вдогонку, — ворчали в строю.

— Хорошо так насыпал гостинцев, и снизу, и сверху.

— Вы-то тоже поторапливайтесь, а то догонит и попотчует блинами да пирогами.

— Только пироги с железной начинкой. Не проглотишь.

Впереди слышалась рассеянная, редкая стрельба. Среди солдат, недавно обрадованных счастливым избавлением, пробежал ропот. Их ждали очередной бой, бег под пулями, штыки, смерть.

— Братцы, а может сдадимся, ну их? — донёсся позади знакомый голос Курощупова. — Не убьют же, в самом деле.

— Да иди ты к свиньям, — возмутился другой солдат. — Я к герману в плен — ни ногой.

— А что, велика ли разница? — встрял насмешливый голос. — То ли на заводчика нашего ишачить, то ли на германа. Пёс свиньи не лучше. Всю жизнь подневольными были, так чего терять?

— Хорош тявкать, а то офицер услышит, он вам по зубам съездит, — оборвал болтовню ефрейтор Филимонов.

— Во-во, — забухтел Блохин. — Ты воюй, а тебе — по зубам потом. Вот так тебе «спасибо» скажут господа офицеры.

Подобные разговоры вызывали беспокойство. Они означали лишь одно: солдаты на пределе и в любой момент могут побросать винтовки из-за какой-нибудь ерунды, которая станет последней каплей. Некоторым, вместо того, чтобы идти в очередной, десятый или двадцатый раз на смерть, легче было закончить свои мучения, просто сложив оружие. Что последует за этим, насколько тяжёлым окажется плен, никто не задумывался. Они цеплялись за любую соломинку.

Вскоре первая и четвёртая роты нагнали другие подразделения. Те сгрудились вдоль дороги, сидели в траве. Впереди лесополоса встала просвечивающейся, лиственной стеной. Стрельба к тому времени смолкла. Что находится дальше, Грач не видел, но сделал вывод, что раз отступающие остановились, значит, путь перекрыт.

— Первая рота, привал, — скомандовал капитан, и Семёнов последовал его примеру.

Сойдя с дороги, солдаты скинули свою ношу и повалились в траву, жадно тянуть из фляг остатки воды, многие растянулись на земле, кто-то стаскивал с ног сапоги.

Грач присел рядом с одиннадцатью бойцами, оставшимися от четвёртого взвода. Горелов находился вместе со всеми. Он выглядел подавленным, и его хриплый голос больше не рычал на солдат командами и бранью. Резкие перемены произошли в старшем унтер-офицере после недавнего сражения. Казалось, этого неотёсанного увальня ничто не могло уязвить, нарушить грубую, непрошибаемую душевную организацию, но даже он подломился.

Капитан отошёл к группе солдат с лошадьми, похлопал по морде рыжего коня, которого держал под уздцы упитанный парень. Грач сразу догадался, что там отдыхали денщики. Те были гораздо чище извалявшихся в пыли простых стрелков. Пошёл искать своего слугу и Семёнов.

Грач стал расспрашивать Филимонова, что случилось с остальными, но ничего особенного не узнал. Вчера германцы в порыве наступления почти прорвались в город во второй раз, и четвёртый взвод отбил атаку штыками, потеряв много людей. А потом артиллерия добавила жару. Её уже все прокляли. Она не оставляя ни единого шанса никому и ничему в зоне поражения.

В штыковой атаке ранило в руку задиристого Курощупова. Его предплечье было замотано бинтом. Там же пал молодой Яшка Тихонов, долго мучился с распоротым брюхом, и ночью незаметно затих. А Калачова, у которого из-за контузии болела голова, пулей убило наповал. Нескольких раненых отнесли в ближайший дом, там же многие спрятались во время последнего обстрела. Прямое попадание похоронило под завалом их всех.

Филимонов рассказывал о гибели сослуживцев спокойно и грустно, словно о вещах обыденных, но лицо ефрейтора в полной мере выражало всю бурю, бушующую внутри, и он часто затягивался самокруткой, чтобы успокоиться и не показать своей боли окружающим.

— А ты-то как там поживал? Куда пропал? — спросил Филимонов.

— Работал, — ответил Грач.

— И много наработал?

— Достаточно. Хотя можно и больше. Пулемёт, вот, забрал. С вышки убил расчёт, а ночью сходили, принесли к себе.

— Во ты даёшь, Родионов! А я бы и не подумал. Смотришь на тебя — гимназист городской, плюгавый, думаешь, толку никакого, а оно вон как повернулось. Теперь тебе точно егория дадут.

— Если живы останемся.

— И то верно. Непонятно ведь, к чему катимся. Германы нас окружили, похоже. Скоро, глядишь, всем нам по кресту достанется… только деревянному.

Грач промолчал. Он понимал, что так и есть, но не хотел своими словами лишний раз бередить души парней. Лучше уж просто молчать, чем вешать лапшу на уши.

Бойцы из второго батальона, расположившиеся тут же, на поляне, утверждали, что в деревне дальше по дороге засели германцы. Все ждали, предпримет ли подполковник атаку, и сходились во мнении, что иначе и быть не может.