Он оглянулся по сторонам и не увидел ни малейшей возможности занять более выгодную позицию. Бой шёл повсюду, охватив селение и прилегающие поля. Если бы засесть на чердаке соседнего дома, который торчал за деревцами слева, можно было бы взять под огневой контроль улицу, но чтобы туда добраться, придётся бежать под пулями, а потом решать вопрос, как проникнуть в, вероятно, запертое здание.

Собрав волю в кулак, Грач высунулся из-за ограды. Рядом то же самое сделал младший унтер-офицер с винтовкой наперевес. Он дёрнулся и завалился набок, а на лицо Грача попали тёплые брызги. На этот раз кровь была чужая.

Вражеские солдаты переключились на беглый огонь. Одновременно они продвигались в сад, и серые мундиры заполняли всё свободное пространство между постройками. Фигуры в островерхих касках вырисовывались сквозь дымку пороховых газов. Там тоже были убитые, а раненые германцы орали и просили о помощи, но плотная цепь продолжала безжалостное наступление.

Германский офицер с саблей в руке командовал атакой. Его горделивая фигура, не обвешанная солдатской поклажей, сразу бросалась в глаза. Это в будущем офицеры постараются не выделяться из общей массы, дабы не привлекать к себе внимание неприятеля, а сейчас они шли в полный рост, размахивая холодным оружием. Старые представления о войне ещё не отжили своё. Именно на фронтах Первой мировой произойдёт коренной перелом во взглядах на ведение боевых действий, и окончательно рухнут некоторые предрассудки. Но сейчас офицеры и солдаты шагали в бой по старинке и доблестно умирали, как это было заведено славными, героическими предками.

Но Грач не привык играть в благородство, и от возможности пополнить счёт убитых врагов отказываться даже не думал. Спрятался, собрался с духом и второй раз приподнялся над оградой, но теперь для того, чтобы произвести один точный, решающий выстрел. Мушка лишь на секунду задержалась на человеке с саблей. Палец вдавил тугой спусковой крючок. Офицер упал, Грач спрятался, пули чиркнули совсем рядом, просвистели над фуражкой.

Но этого было мало. Германцы стояли насмерть. Их винтовки резво бахали возле дома, а русские отвечали им всё реже и реже. Два солдата, сидевших рядом с Грачом, вжались в холодные булыжники ограды. Один, что помоложе, безусый, нервно дышал, прижимал к себе винтовку и таращился на лежащего на боку младшего унтера. Второй то и дело порывался и никак не мог выглянуть из-за укрытия.

— Хорош прятаться! Стреляйте! — закричал Грач. — Вот так! — он, отринув раздумья, высунулся из-за преграды, направил ствол в первого же попавшегося противника, нажал спуск и спрятался. — Поняли? Стреляйте, мать вашу!

— Да-да, я сейчас, я сейчас… — лепетал молодой солдат. Второй, воодушевлённый примером, тоже поднялся, пальнул наугад и присел, вжав голову в плечи.

Грач передёрнул затвор и опять привстал, выглянув над преградой, но не выстрелил. Цепкий взор, привыкший подмечать каждую мелочь, обнаружил, как один германский солдат слишком сильно жестикулирует и что-то кричит остальным. Он был одет, как и все, а знаки различия с такого расстояния разглядеть не представлялось возможным, но его поведение наводило на мысль, что вояка этот — унтер-офицер.

Когда Грач приподнялся в следующий раз, его пуля скосила унтера стремительно и безжалостно.

Тягостная, выматывающая перестрелка продолжалась. Противник остановился, прекратив продвижение. Он тоже нёс потери. Переведя за непробиваемым каменным заборчиком дух, Грач собрался произвести ещё один роковой для кого-то выстрел, но тут в строю раздался выкрик:

— Отступают! Германы бегут!

— Бегут, гады! — в возгласах звучали надежда и радость.

И тут же офицеры подхватили едва зародившееся воодушевление и повели бойцов в рукопашную атаку. Люди пошли, не мешкая, их штыки снова грозно смотрели вперёд.

Перебравшись через ограду, Грач своими глазами увидел, как нерушимая человеческая стена цвета фельдграу моментально рассыпалась и попятилась, оставляя мёртвых и раненых в саду и вокруг дома. Строй зелёных рубах возобновил движение, позабыв про страх и усталость, подстёгиваемый призывами офицеров:

— Давай, братцы! Поднажми! Ура!

— Рота — вперёд! Шагом!

Грач так и не понял, стало ли отступление вражеского подразделения его заслугой или нет, и насколько уничтожение одного офицера и одного унтера повлияло на моральное состояние противника, но сейчас это не имело значения. Он снова шёл вместе со всеми в едином наступательном порыве. Незаметно для себя он и сам проникся общим духом, хоть был по натуре одиночкой.

Провожая яростной пальбой отступающих германцев, солдаты стали обходить дом с двух сторон. Они окончательно превратились в толпу, сбившуюся в кучу, и даже не старались сохранять дистанцию.

Грач двигался вслед за теми, кто пошёл слева через двор в широком промежутке между двумя соседними домами, покрытом красивым подстриженным газоном, уже истоптанным германскими сапогами. Сквозь прогалы деревьев и кустарника виднелось очередное поле, где стояли обозные повозки и лошади. «И долго ещё идти? — думал он. — Это наступление будет продолжаться бесконечно…»

Недалеко бахнуло орудие, снаряд рванул в солдатской гуще. Разбрызгалась земля комьями, Грач машинально распластался на утрамбованном грунте двора, окружённый со всех сторон многоголосием изорванной осколками людской массы.

— Прямой наводкой бьёт! — страшное осознание пронеслось обречённым возгласом над прильнувшими к земле солдатами.

Второй снаряд угодил непосредственно в дом, и во все стороны полетели куски штукатурки и щепки. Жалобно затрещали стены, зазвенела битая черепица. Дым и тучи пыли повисли густой пеленой.

Третий взрыв раздался за постройкой.

Грач поднял голову, перед его взором трепыхалось безногое тело с разорванным животом. Он почти ничего не слышал. Визг искалеченного человека и крики прочих раненых доносились, словно из-за толстой преграды, смешавшись в кашу звуков.

— Братцы, я ничего не вижу! — причитал солдат, ползая по усыпанной обломками земле.

— Санитаров сюда! Санитаров! — прорывалась сквозь всеобщий стон и гам отчаянная мольба.

Грач обернулся. Шедший рядом с ним боец теперь лежал на расстоянии вытянутой руки, схватившись за окровавленную голову, другой держался за плечо и рычал сквозь стиснутые до хруста зубы. Больше повезло тем, кто во время взрывов оказался под прикрытием дома: их осколки не достали. Все, кто находился поблизости, теперь вжимались в землю, шокированные и недоумевающие, превратившиеся в копошащуюся человеческую массу.

— Я ранен! Помогите мне кто-нибудь! Не оставляйте меня здесь, ребята! — отчётливо звучал призыв, но Грач даже не понимал, чей.

Голова, немного прояснившаяся за последний час, снова стала чугунной, тонкий звон сверлил мозг, перерастая в противный писк. Мир шёл кругом, навалилась неизбежная тошнота.

Пребывая в некоторой прострации, Грач оглядел себя, но повреждений не обнаружил. «Повезло», — проскользнуло мимолётное понимание. Мысли напрочь выбило взрывом, и он, не думая ни о чём, попятился на четвереньках обратно в сад подальше от дома. Вокруг в пыли возились зелёные фигуры с горбами ранцев и скаток. Вперемешку со своими валялись германцы, убитые и раненые в недавней перестрелке.

Постепенно внешние звуки начали обретать чёткость, писк в голове притих. Но в этот момент почва вздрогнула от следующей партии взрывов, один из которых вздыбил землю левее, совсем близко. Два солдата, волочащие раненого, свалились. У одного из них слетела фуражка вместе с частью черепа, срезанной кривым осколком.

Выжившие голосили наперебой:

— Из пушки долбит!

— Уходим, уходим отсюда!

— Унтера убило!

— Где Васька?

— Я дальше не пойду, братцы!

— Я ранен, помогите кто-нибудь, я ранен, — солдат сидел, привалившись к стене, и сжимал трясущееся запястье. Его нога, вывернутая неестественным образом, смотрела в сторону.