Через дорогу перебегали четыре бойца, нёсшие на шинели раненого. Бедняга держался за простреленный живот и громко стонал.

— Где ротный? — крикнул Грач.

— В доме! — кивнул один из носильщиков на двухэтажное, белое здание.

«Хватило ума укрыться», — подумал Грач и направился к крыльцу.

Первый этаж кишел солдатами, плотно набившимися в комнаты. Устроившись возле окон, они вели огонь по противнику, наступающему через раскинувшиеся за околицей поля. В тесном холле у лестницы двое перевязывали раненого в руку парня. От грохота закладывало уши, от пороховых газов спирало дыхание.

К соседнему одноэтажному дому, что виднелся справа, тянулся мелкий, прерывистый окоп, где залегли другие бойцы. Семёнов частично послушался доброго совета и оккупировал окраинные постройки, что сейчас обороняющимся очень сильно помогало. Но в зданиях все не поместились.

Подпоручик вместе с двумя солдатами засел на втором этаже в комнате, ещё не попорченной боевыми действиями, ещё хранящей остатки былого уюта. Кресла и диван на деревянных, изогнутых ножках, стояли вокруг камина. Вдоль стен расположились шкафчик, овальное зеркало в резной оправе, часы с кукушкой. Такой антиквариат в будущем только в музеях за деньги показывали, а тут эти вещи являлись самыми обыденными предметами обихода.

Два солдата устроились прямо на полу у двери. Подпоручик сидел на корточках возле разбитого окна и то пригибался, то высовывался, прикладывая к глазам бинокль. Остановленные шагах в трёхстах от окопов, германцы копошились во ржи серыми червями, ведя испуганный ответный огонь.

Намётанный глаз снайпера сразу заметил в поле пулемёт, обложенный мёртвым расчётом. Орудие стояло далеко и было слабо различимо в траве, но Грач знал, что оно — всё ещё там, ждёт того, кто его заберёт. Начали зреть мысли, как утянуть пулемёт с собой. Тот стал бы хорошим подспорьем в обороне. Однозначно, следовало дождаться ночи, поскольку днём местность простреливалась со всех сторон, но до наступления темноты времени было много, а бой складывался не в пользу русской армии.

— Господин подпоручик! — позвал Грач и сразу пригнулся, поскольку рядом с домом рванул снаряд, обдав стену осколками. Семёнов спрятался под подоконник и посмотрел на вбежавшего солдата непонимающим взглядом:

— А, это ты Родионов! Ты откуда?

— Господи подпоручик, — Грач присел на корточки рядом с офицером, под сапогами захрустело битое стекло. — Германцы в городе. Они достигли водонапорной башни. Наш левый фланг оголён. Могут зайти в тыл в любой момент. Необходимо срочно принять меры.

— Дьявол! — Семёнов двинул кулаком по стене. Лицо его выражало отчаяние, что ещё раз показало, сколь неготов был парень к ответственности командира, свалившейся на него в это непростое время. Поэтому Грач, увидев замешательство подпоручика, решил снова помочь ему:

— Господин подпоручик, резервы есть? Пошлите резерв на левый фланг!

— Резерв… Да-да, конечно, резерв. Четвёртый взвод в резерве. Ступай к Горелову, скажи, что я приказываю выдвинуться на левый фланг! Ты знаешь, где будут наступать германцы, знаешь же?

— Примерно. У меня нет карты, но…

— Проведёшь их туда. Понял?

— Где Горелов?

— Они на противоположной стороне улицы, за домом. Давай, давай, скорее!

— Слушаюсь, — Грач вылетел из комнаты и, гремя котелком, лопаткой и прочей поклажей побежал вниз по лестнице. «Надеюсь, ещё не слишком поздно», — свербила в голове надсадная мысль.

Во дворе одноэтажного дома с высокой, полувальмовой крышей, весьма типичной для этих краёв, разместился ротный резерв. Солдаты сидели в тени садовых деревьев, ожидая своей очереди влиться в сражение. Одно из окон было выбито, входная дверь — распахнута, и это говорило о том, что в жилище подверглось обыску. Голодное, не евшее со вчерашнего вечера подразделение, не стало ждать похлёбку из походной кухни и, воспользовавшись случаем, поживилось в первом же подходящем месте.

Когда Грач забежал во двор, на улице рванул снаряд, подняв тучу пыли, а в стену здания брызнули осколки. Солдаты вздрогнули, вжали головы в плечи, послышались проклятия в адрес противника. Народу было много. К утру от четвёртого взвода осталось двадцать с небольшим штыков, а сейчас в саду собралось человек сорок. Вероятно, прибился кто-то из потерявшихся в процессе хаотичного отступления.

— Мне нужен Горелов, — сказал Грач. — Где он?

— В доме, — махнул рукой Филимонов, расположившийся у некогда белой, оштукатуренной стены вместе с остальными парнями из отделения. — Жратву ищет. А ты откель? Ты ж на башню пошёл. Не сидится?

— Некогда.

Грач заскочил в дом. На кухне царил бедлам из валяющихся стульев, битой посуды, банок, коробочек, бутылок. В соседней комнате с большой кроватью рядом с окном пристроился солдат, наблюдающий за улицей.

— Где взводный? — спросил у него Грач.

— В погребе.

В подвале, куда вёл люк в полу, слышались грохот ящиков, звон битого стекла, ругань. Грач слез вниз и обнаружил следующую картину. В тесном помещении с кучей полок, забитых банками, овощами и прочей снедью, толкались пятеро солдат, спешно шарили по закромам. На дощатом ящике лежали хлеб, колбаса, буженина. На полу рядом с керосиновой лампой валялись разбросанные пустые бутылки из-под вина.

Горелов оказался не промах, быстро смекнул, где можно поживиться, и теперь руководил процессом фуражировки, подпирая потолок своей богатырской фигурой. В руке он держал сырокопчёную колбасу, которую то и дело надкусывал с жадным, чавкающим звуком.

— Господин взводный! — обратился к унтеру Грач. — Приказ ротного. Необходимо выдвинуться на левый фланг с целью избежать окружения. Враг уже в городе, заходит к нам в тыл.

— О, стрелок явился, — Горелов обернулся и перестал жевать. — А что это ты свой пост покинул?

— Господин взводный, некогда разговоры вести. Есть приказ…

— А что это ты раскомандовался, Родионов? На особом положении теперь? — унтер упёр руки в бока и вперился в собеседника тупым, тяжёлым взглядом, в котором, как всегда, сквозила неприкрытая враждебность. К тому же от него несло перегаром на весь подвал.

— … приказ ротного, — закончил фразу Грач, не ответив на каверзную реплику. Горелов бесил своей непролазной глупостью, но работала привычка не выказывать эмоции. А они закипали при виде осоловелого мурла взводного, клокотали внутри.

Подразделению грозили серьёзные проблемы, но всё, о чём думал унтер — набить брюхо и унизить рядового, однажды вставшего ему поперёк дороги. Пусть иногда Горелов и проявлял храбрость в бою, но причиной этому была, вероятно, всё та же недоразвитость, выражавшаяся в неумении смотреть на два шага вперёд и предполагать свою скорую смерть.

— Приказ ротного… — передразнил Горелов. — А почём мне знать, что ты не выдумываешь?

— Сами у него спросите, — Грач, не отрываясь, глядел в глаза унтера, чем, очевидно, его ещё сильнее раззадоривал.

— Вася, беги к подпоручику, пусть подтвердит приказ, — кинул Горелов одному из своих спутников, чрезмерно плотному малому с широкой, расплывшейся харей, чья грязная, натянувшаяся на пузе рубаха была чем-то ужасно заляпана и покрыта солевыми разводами.

— Слушаюсь, — Вася недовольно крякнул и полез наверх, явно не торопясь покидать уютный подвал и выскакивать на простреливаемую улицу. Грача обуяло желание дать этому Васе хорошего пенделя под зад, чтобы пулей летел, поскольку ситуация усугублялась с каждой минутой.

Опять где-то совсем близко ахнул снаряд, с потолка посыпалась пыль. Вася наверху выругался и затопал по скрипучим половицам к выходу.

— Ну так что, стрелок, много германцев настрелял со своей башни? — в словах Горелова сквозила издёвка.

— Не считал.

— Что ж ты так? Ну примерно хотя бы? Двух-трёх?

— Может, около дюжины, — Грач преуменьшил свои заслуги, чтобы не вызвать сильного недоверия, но это не помогло.

— Что? Дюжину германов наколотил? Во даёт! Брехать-то горазд! Слышали, ребята, дюжину греманов в одну харю побил!