— Да всем охота. Может, кухня ща подоспеет, — Филимонов безнадёжно вздохнул, усомнившись в собственных словах.

— Ещё и в бой нежрамши бросили, — Блохин взял в зубы самокрутку и стал чиркать спичкой.

Калачов тоже пытался свернуть самокрутку, но махорка просыпалась. Он выругался.

— Совсем ты плох. Помочь? — предложил сидевший рядом молодой солдат Тихонов.

— Ну… коли не лень, — неохотно согласился парень.

Грач закончил водные процедуры и уже хотел снять сапоги, размять преющие стопы, поправить портянки, но ему не дали это сделать.

— Родионов! Ко мне! — хрипло гаркнул старший унтер-офицер Горелов.

— Да что ему ещё надо? — пробурчал Блохин себе под нос и опасливо покосился на рослую фигуру унтера.

Грач неохотно поднялся и подошёл к взводному, который стоял, уперев руки в бока. Потная рубаха унтера собралась складками под ремнём, фуражка съехала набок, штаны обвисли. Усатое, тяжёлое лицо выглядело нервным, глаза таращились куда-то вдаль сквозь подчинённого.

— Родионов, кто позволил покидать место в цепи? — Горелов говорил угрожающе, с напором.

Грач не сразу сообразил, о чём идёт речь, поскольку мысли после артиллерийского обстрела ещё не пришли в порядок.

— Что молчишь? Отвечай! Кто приказал покинуть место в цепи? — повторил взводный.

Он возвышался скалой над Грачом, а тот стоял и смотрел безразлично в глаза этого здоровенного увальня, чья усатая, землистая физиономия плыла перед взором и никак не могла уплыть, а каждое его слов будто вколачивало гвозди в болящую голову.

Грач, наконец, вспомнил, о чём идёт речь, но ему было совсем неохота оправдываться за свои действия. Он выполнял работу — выполнял так, как никто во всей роте не умел, а то во всём полку. Он снял пулемётчиков, подавил огневую точку противника, обеспечив наступление. А этот деревенский дурень, напяливший погоны с тремя полосками, только и умел орать и гонять по плацу таких же дремучих недотёп. Но субординация есть субординация, с ней ничего не поделаешь.

— Господин старший унтер-офицер, — Грач говорил, как всегда, приглушённым, спокойным голосом, который обычно заставлял людей замолкать и прислушиваться, — мне никто не приказывал…

— Тогда чего ж ты, собачья морда, делаешь? — Горелов ещё сильнее повысил голос. — Я тебе приказывал оставаться на месте! Почему приказу не подчинился⁈

— Вражеский пулемётчик препятствовал продвижению роты. Его следовало убрать…

— Поговори мне ещё! — перебил взводный. — Рассуждать офицеры будут, а тебе не положено, умник сраный! Я приказ отдал! Какого лешего не подчинился? Да ты знаешь, что за это бывает?

Унтер замахнулся могучим кулаком со сбитыми костяшками. Грач шагнул назад и машинально отклонил корпус, уклоняясь от удара. Сам не понял, как это сделал, поскольку осознание того, что его чуть не треснули в морду, пришло уже после манёвра.

— Что⁈ Ты чего тут отплясываешь? А ну, встать по стойке смирно! Смир-но! — взревел взбешённый унтер. — Приказам не подчиняться! Да я тебя под трибунал…

Кулак Горелов снова оказался у самого носа Грача, но тот с силой отвёл в сторону руку, собирающуюся ударить. Взводный отшатнулся.

— Спокойно! Спокойно, господин старший унтер-офицер! Ни к чему руки распускать.

Недоумение на лице Горелова сменилось бешенством. Глаза полезли из орбит. Грач понял, что перегнул палку, сделал что-то не то. Но он не знал, как реагировать на подобные жесты. В прошлой жизни ни сержанты, ни офицеры его не били по зубам. Рефлекс самозащиты сработал инстинктивно.

Но здесь, в царской армии обычаи были другими, и Никита Родионов прекрасно это знал, поскольку сам не раз получал в лицо от Горелова. А вот Грачу ещё только предстояло испытать на собственной шкуре старорежимный порядок.

— Что-о⁈ Ты ополоумел, сукин сын⁈ — землистая рожа Горелова побагровела. — Руку на старшего поднял, пёсья морда⁈ — он схватил Грача за грудки и стал трясти. — Да я тебя… я тебя пришибу, падаль!

Грач боролся с побуждением приложить хорошим ударом в челюсть разъярённого быка, но чудом удержался. Схватил руки унтера, пытаясь разжать их от своей рубахи.

— Отставить! — по ушам резанул голос поручика Лысовского. — Старший унтер-офицер Горелов, что здесь происходит?

При появлении офицера Горелов отскочил в сторону и вытянулся по стойке смирно. Грач скептически посмотрел на подошедшего, гадая, чего ждать от этого франта в мундире. Вроде по глазам видно, не дурак, но станет ли офицер защищать простого солдата, большой вопрос.

— Вашбродь, рядовой покинул своё место в цепи. Его необходимо отдать под суд! — в безапелляционных обвинениях Горелова звучали подобострастные нотки.

— Фамилия, — поручик перевёл взгляд на Грача.

Тот поправил рубаху, поднял слетевшую фуражку, приосанился и проговорил, как всегда, спокойно и чётко, отмеряя каждое слово, коими предпочитал не разбрасываться.

— Рядовой Родионов, ваше благородие.

— Рядовой Родионов, почему покинул цепь без приказа?

— Вражеский пулемёт не позволял вести наступление. Капитан был убит. Я посчитал нужным проявить инициативу и уничтожить расчёт стрелковым огнём, для чего занял подходящую позицию.

— Кто приказал?

— Никто, господин поручик.

— Так ты без приказа покинул место в цепи?

— Так точно, господин поручик.

— Я ему велел остановиться, вашбродь, — вклинился Горелов, — а он…

— Молчать, — поручик жестом пресёк фразу, и щека его задёргалась сильнее прежнего. — Так это ты, Родионов, стрелял по пулемётчикам?

— Так точно, господин поручик. Ликвидировал германский расчёт, чем обеспечил дальнейшее продвижение роты.

— Я тебя видел. Такой меткий стрелок, что ли?

— Вашбродь, до он со ста шагов в корову не попадёт! — вскричал возмущённый Горелов.

— Молчать, я сказал! — поручик повысил голос. — Рядовой отвечай!

— Так точно, господин поручик. Стреляю хорошо.

— То, что пулемётчиков сбил — молодец. Но приказ нарушать — непозволительно! Ты это понимаешь?

— Так точно, господин поручик.

— Потом с тобой разберёмся, стрелок. Если врёшь, пойдёшь под трибунал.

— Слушаюсь.

— Горелов, сколько человек во взводе осталось?

— Тридцать четыре, вашбродь! — отчеканил унтер.

— Готовьтесь к выходу. Долго рассиживаться не будем. Надо развивать наступление. Назначь троих в разведку.

— Слушаюсь, вашбродь!

Поручик развернулся и зашагал вдоль отдыхающих солдат к повозкам. Он сел на один из патронных ящиков рядом с подпоручиком Семёновым, который подпёр голову рукой и смотрел в землю.

— Что ж ты, пёсья морда, его благородие вздумал обманывать, — проговорил через губу Горелов, провожая взглядом поручика.

— Не обманываю, — ответил Грач. — Можете проверить мои навыки, господин старший унтер-офицер.

— Да разве ж я не видел, как ты стреляешь?

— То было раньше, а то — сейчас…

— Молчать! Его благородие тебя под суд отдаст, но прежде я тебе все зубы повышибаю. А сейчас пойдёшь в разведку, раз малахольный такой.

— Слушаюсь.

— Пшёл прочь.

Грач побрёл обратно к своему отделению. Голова раскалывалась, но боль удавалось притупить, не позволяя ей одержать верх. Самообладание вернулось. Новое тело худо-бедно подчинялось волевым усилиям, хотя было не столь выносливым, как прежнее, натренированное за долгие годы практики.

— Ну что, устроил тебе Горелов взбучку? — спросил сочувственно Филимонов, когда Грач вернулся и уселся рядом с отдыхающими. — А ты ещё и препираться полез сдуру? Разозлил ты господина унтера нешуточно. А неча в бою покидать строй. Куды пополз-то без приказа?

— Пулемёт видел, бьёт? — как всегда, кратко, ответил Грач.

— Ну.

— Я снял расчёт.

Все, кто сидел вокруг, стали усмехаться и удивляться:

— Да ну!

— Брешет!

— Таки и снял?

Они не знали, что сделал Грач, поскольку лежали слишком далеко от того места. Поручик же находился ближе и всё прекрасно видел, хотя вряд ли в пылу боя запомнил солдата, выползшего впереди строя и выбившего вражескую огневую точку.