Подпоручик сидел на земле, прислонившись спиной к колесу телеги. Он закрыл глаза и, казалось, спал. Грач посчитал нужным поделиться своими соображениями с единственным офицером роты. Было мало надежды, что тот воспримет всерьёз предложения простого солдата, однако стоило попытаться. Семёнов казался довольно мягкотелым и легко поддающимся влиянию.

— Господин подпоручик, — Грач подошёл и присел на корточки. — Разрешите обратиться.

— Чего тебе? — устало проговорил парень.

— Всё думаю, как нам быть. Ситуация непростая. Отступление может закончиться катастрофой. Есть кое-какие соображения, что делать дальше, но для этого потребуются соответствующие приказы.

— Что прикажут, то и будем делать, — в словах подпоручика звучали усталость и апатия.

— Мы шли сюда через Хохенштайн, — Грач продолжал, хоть и видел отсутствие к своим словам интереса. — Город находится недалеко, насколько помню. Мы могли бы укрепиться там и остановить германское наступление. На узких улицах легко обороняться, а противнику штурмовать каменные здания будет непросто. От шрапнели — хорошее укрытие.

— Если прикажут. От меня ничего не зависит.

— На тех, кто наверху, полагаться не надо. Людей ведёте вы, вам и думать.

— Учить меня собрался? — взгляд подпоручика слегка оживился, уставившись на дерзкого солдата.

— Да вы и без меня учёный. Я так… высказываю соображения. Изложите идею вышестоящему офицеру. Вы же понимаете, в поле нас всех положат. Ну или они просто разбегутся, — Грач кивнул на отдыхающих, обессилевших вояк. — В городе — надёжнее. Посадить пехоту по домам, поставить пулемёты на выгодные позиции — и можно долго отбиваться. Заманим немцев на улицы и будем валить. Нехорошие у меня предчувствия, господин подпоручик. Солдаты деморализованы, думают уже сдаваться. Надо что-то делать.

Грач не представлял, что получится на практике из его замысла. Он не сидел в штабе и не располагал всей полнотой информации. Он исходил из собственного опыта, который сформировался в другое время и других условиях, при иных способах ведения войны.

Более того, он понятия не имел, как разворачивались события в прежней версии истории. Знал лишь одно: начавшееся отступление скоро выльется в разгром двух армейских корпусов. Возможно, так же случится и сейчас, а, возможно, нет, ведь даже малейшее нарушение череды событий может вызвать цепную реакцию, которая приведёт к глобальным подвижкам. Впрочем, он не надеялся перекроить полотно истории, его интересовало лишь одно: уцелеть.

Рядом, словно тень, скользнул солдат, ранее отправленный на поиски штаба полка:

— Ваше благородие, я батальонного нашёл. Вас вызывают.

Семёнов поднялся, поправил мундир, фуражку, шашку на поясе и приказал:

— Веди меня к нему. Горелов, ты — за старшего!

Полевая кухня остановилась перед деревней. Едва Горелов узнал об этом, как поднял роту и приказал идти «на штурм». Это было единственный приказ, который солдаты поддержали единодушно.

Практически в полной темноте гудящая толпа обступила котёл на больших деревянных колёсах, от которого тянуло запахом похлёбки. Оголодавшие воины наседали со всех сторон, а взводные и отделенные, вместо того, чтобы сдерживать подчинённых, сами лезли вперёд, толкаясь локтями. Гам голодной гурьбы разбивался выкриками.

— Осади!

— Куда прёшь? Какая рота?

— Все в очередь! В очередь, сукины дети!

— Чо ты сказал? Ща шею намылю!

— Не напирай! Всем достанется!

— Не хватит на всех!

— Давай, давай, проходи, не мешкай!

— Уступить офицеру!

— Наша очередь! Здесь наша очередь! Пошли вон! — гремел хриплый, яростный бас унтера Горелова. — Ты куды полез, морда!

Разрозненные части первого и второго батальонов, собравшиеся в деревне после хаотичного отступления рвались к горячей пище. Казалось, народ вот-вот устроит драку за котелок с супом.

Грач тоже участвовал в давке, держа наготове котелок. На него напирали сзади, слева и справа. Сам же он подпирал Курощупова, что проталкивался впереди. Желудок торопил, но очередь двигалась медленно. Разные нехорошие мысли вертелись в голове: что еды может на всех не хватить, или что германец ударит из пушек в центр толпы. Оттого становилось ещё тревожнее.

Тем не менее гул канонады утих. Обстрел прекратился, артиллерия взяла паузу, как и само сражение. Германские войска не преследовали отступивших, и у тех была впереди ночь, чтобы укрепиться на занятых рубежах и приготовиться к очередному акту кровавого действа. Только вот рассвет наступит скоро, и солдаты, вероятно, не увидят отдыха.

Четвёртая рота, наконец, прорвалась к походной кухне. Грач, не веря своему счастью, добрался до заветной цели. В котелок плюхнулось что-то жидкое, пахнущее мясом. Подняв похлёбку над головой, чтобы не пролить, Грач выдавился из человеческой гурьбы на свободное пространство.

В котелке плескалось варево из крупы, овощей и мяса. Складывалось впечатление, что повар просто свалил в кучу всё, что попалось под руку, обильно сдобрив солью. Но слипшийся от голода желудок и такому яству был рад.

Люди, выбираясь из очереди, тут же начинали закидывать похлёбку в рот, словно боясь, что её у них отберут. Грач же, предпочитая сохранять человеческий облик даже в такие минуты, отошёл подальше, уселся на траву и стал медленно, с расстановкой поедать ужин. Соль отбивала всякий вкус, но, возможно, это было к лучшему.

Короткий, быстро нарастающий свист рассёк воздух. Снаряд рванул где-то в деревне. Напирающие на походную кухню мужики с воплями и руганью бросились врассыпную и попадали на землю. Кого-то в суматохе сбили с ног, кто-то разил свой ужин, кто-то вскричал в отчаянии:

— Опять по нам лупят!

— Да что же это такое! Поесть не дадут, ироды!

Грач вздрогнул, но ложиться не стал. Прислушался — новые снаряды не падали — и продолжил размеренно, неторопливо ужинать. Столпотворение можно было накрыть парой залпов орудийной батареи, но Грач решил, что проклятые немцы не испортят ему ужин.

На какое-то время всё затихло. Но едва солдаты стали подниматься и заново собираться возле кухни, как рванул ещё один «чемодан», но только чуть дальше. Опять все повалились, и на этот раз не вставали долго. Однако продолжения не последовало. Выпустив два снаряда, враг успокоился.

Впрочем, нормально поесть всё равно не дали: Горелов приказал возвращаться на прежнее место, и тут уже возразить не получалось, пришлось идти. Осматривая гурьбу мужиков, волочащихся по полю с котелками в руках, Грач пытался подсчитать, сколько человек осталось в роте. Пока не набиралось и сотни, однако это не значило, что все прочие погибли, могли и в лесу заблудиться, и в плен попасть. В любом случае толку от них теперь было мало.

Рота расположилась на прежнем месте. Не прошло десяти минут, прибежал Семёнов, который как ушёл к батальонному командиру час назад, так и торчал там всё это время. Горелов поднёс ему взятую про запас похлёбку, подпоручик быстро опустошил котелок и скомандовал:

— Четвёртая рота, привал окончен! В колонну по четыре — становись!

Другие офицеры тоже подняли солдат. Ночная поляна пришла в движение. Сбившаяся в кучу человеческая масса стала вытягиваться вдоль дороги, ведущей в обратном направлении. И, вклиниваясь между марширующими частями, пробивались в тыл обозные повозки, чтобы не попасть в лапы неприятеля.

Мимо пронеслась армейская двуколка, да так близко, что чуть не задела крайних солдат. Те матом проводили невнимательного возницу. А подпоручик и унтеры торопили, словно боялись куда-то опоздать, и Грач понял, что ситуация не слишком хорошая.

Город молчал. Дремали опрятные домики, сгрудившиеся вдоль тесных, каменных улиц, на главной площади спала ратуша. Витрины тонули во мраке, балкончики и тротуары пустовали. Жизнь замерла до рассвета.

И в этот безмятежный покой вторглась нестройная колонна солдат, топоча по аккуратной мостовой гурьбой усталых сапог. С лязгом и грохотом катились патронные двуколки, сопровождаемые фырканьем лошадей и нетерпеливыми окриками возниц.