Грач выбрался из подвала подышать свежим воздухом. Ночь давила далёким грохотом, а высунувшаяся из-за туч луна окропила руины тихим, призрачным светом. Но люди не спали, они готовились к следующему дню и следующему этапу боя. В окопе слышались копошение и шорох лопат.

Из-за дома на другой стороне улицы вышли два солдата с носилками и погрузили подстреленного Павла. Унесли в сторону вокзала, где обосновался перевязочный пункт, и где наверняка скопилось множество раненых.

Подпоручик курил. Огонёк папиросы пляса во мраке красной точкой, которая сделала бы его лёгкой целью для любого снайпера, если бы кто-то из них работал поблизости.

— Господин подпоручик, как у нас дела? Вы недоговорили прошлый раз, — напомнил Грач.

Семёнов вздрогнул и резко обернулся:

— Фу-х, Родионов! Ты чего пугаешь? Не подкрадывайся так.

— Здесь линия фронта, господин подпоручик, советовал бы вам быть внимательнее.

— Опять всё со своими советами… — Семёнов затянулся.

— Можно подумать, они вредят.

— Посмотрим. Надеюсь, отобьёмся. А если нет… тогда какая разница, Родионов? — голосом молодого офицера говорила обречённость. Похоже, он знал что-то, что ещё не ведали остальные.

— Всё настолько плохо?

— Говорят разное. Будто из Аленштайна корпус уже ушёл. Вчера здесь ехали какие-то обозы. Все отступают. Полковник ранен, его со знаменем полка эвакуировали. А нам приказано стоять.

Аленштайн был крупным городом, расположенным в тридцати вёрстах к северу от Хохенштайна. В голове Никиты чётко отложилась информация, что именно туда двигалась первая дивизия. Но, видимо, что-то пошло не так, и она отступила. Надежды на удачное развитие событий быстро улетучивались.

— Обозники рассказывают, Невский полк атаковал противника под Грислиненом, это четыре версты отсюда на север, нас от окружения спасли, — продолжал подпоручик. — А всё равно непонятно ничего. Корпус уходит, а мы тут… сидим, ждём собственной погибели.

Злость и досада слышались в словах Семёнова, но Грач подумал, что новости не такие уж и скверные: клещи удалось разомкнуть, окружение не состоялось. Но тогда зачем и куда отступает корпус? Не логичнее ли было направить подкрепление в Хохенштайн, где стоят насмерть другие русские части? Или всё хуже, чем кажется? Вторая армия занимает фронт в десятки километров, и что творится на всём его протяжении, только генералам известно, да и то, вероятно, не всем и не всё.

Грач произнёс только одно слово, стараясь, чтобы оно прозвучало по возможности более весомо:

— Выстоим.

Семёнов не ответил, затянулся сигаретой, и красный огонёк ярко вспыхнул в ночи.

— Думаю, до последнего сидеть здесь нет смысла, — продолжал Грач. — Зачем ждать, пока все не подохнем? Как станет понятно, что бой складывается не в нашу пользу, отойдём на более выгодные позиции. У вас карта есть? Знаете, куда идти?

— Да я-то что сделаю? — раздражённо ответил Семёнов. — Что подполковник прикажет, то и будет. Я же приказ не нарушу.

— Ясное дело. Ладно, я пойду.

Грач перешёл через улицу и во дворе соседнего дома стянул штаны и устроился под кустом. То ли от походных щей, то ли от нервозной обстановки желудок крутило, но пока ситуация позволяла спокойно справить нужду в тишине и уединении.

За ночь проковыряли нишу в стене, куда загнали пулемёт, выдвинув его немного наружу, чтобы увеличить сектор обстрела. Цоколь был низкий, и амбразура находилась под самым потолком. Однако незыблемые каменные своды внушал некоторую уверенность, что те не сложатся от первого же попадания. Да и сам пулемёт с вражеской стороны разглядеть было трудно, хотя только идиот мог не догадаться, где русские его поставили.

Развалины амбара сильно мешали — торчали почти рядом с домом, загораживая обзор левого фланга и давая противнику отличное место для накапливания сил под носом у обороняющихся. Семёнов сказал, что у третьей роты, которая засела в той стороне, тоже есть пулемёт. Приходилось надеяться на них.

Грач распределил роли. Главной задачей он видел в поддержании стабильной работы пулемёта, поэтому приказал Петру и Захару принести поближе немецкие патроны, собранные за предыдущий день, и как только одна из лент опустеет, сразу же набивать её заново. Делом же Герасима было направлять ленту воизбежании перекоса.

По-хорошему пулемёт следовало пристрелять, но в темноте, да без трассирующих патронов это сделать не представлялось возможным. К тому же Грач не хотел выдавать свою позицию раньше времени, чтобы устроить сюрприз наступающим.

Под утро, когда над полем забрезжила утренняя серость, он велел своим сделать перерыв и немного вздремнуть, присел в углу рядом с пулемётом и забылся коротким, пустым сном под лязг кирок и лопат. Подумал, что хотя бы пару часов удастся отдохнуть…

Мощный взрыв, сотрясший дом, разбудил солдат. Все повскакивали. За первым ударом последовали второй и третий. Бойцы из окопа через пробитый ход хлынули под защиту каменных сводов. В полумраке тесного погреба начались давка и ругань. Захар впопыхах опять стукнулся рукой о стоящий рядом пулемёт и разразился проклятиями.

— Тихо! Тихо всем! — прокричал из-за угла Семёнов. — А ну, угомонись!

Народ немного затих, первая волна паники улеглась. От очередного громкого удара с потолка посыпался песок.

— Во стелет, во стелет! — басовито причитал Герасим.

— Так, мужики, сюда все трое, — подозвал Грач к себе взволнованный расчёт, и когда те собрались в круг, объявил: — Всем быть наготове. Как только закончится обстрел, пулемёт — в амбразуру, и за работу. А пока ждём.

Снаряды сыпались градом. Близкие разрывы били по ушам, встряхивали землю и дом, выколачивали из стен пыль. Люди сидели, прижавшись к холодным кирпичам, и вслушивались в вой летящего железа, который неизменно оканчивался тяжёлым ударом. С улицы тянуло дымом.

Нервы подрагивали в такт громогласных разрывов. Опять кто-то шептал молитву, кто-то — ругательства. Тёмный сводчатый потолок давил каменной глыбой, пугал нависшей тяжестью: он мог рухнуть в любой миг, но пока лишь песок струился на головы забившимся под землю солдатам.

Грач пытался отвлечься от тошнотворно-тягостной канители артобстрела. Обоймы он снарядил ещё вчера в перерывах между наблюдением за германскими окопами, и теперь взялся чистить винтовку с помощью хранящихся в ранце принадлежностей. А пока руки работали, он вспоминал, сколько человек удалось устранить за последние двое суток, перебирал в памяти всех убитых и раненых, кого достал пулей.

В общей сложности получалось от пятидесяти до шестидесяти поражённых целей. Возможно, не все они погибли, но и выкошенный за двое суток взвод мог бы считаться неплохим результатом… мог бы в других условиях, но не в масштабах Первой мировой, когда количество потерь в каждом сражении достигало сотен тысяч человек. Даже тот факт, что среди подстреленных было более двадцати вражеских офицеров и унтеров, не мог ничего принципиально изменить в ходе боевых действий.

Железная каракатица пулемёта лежала посреди помещения. Его на время убрали от амбразуры, чтобы не пострадал от случайного осколка. Волей одного бестолкового мальчишки с погонами теперь Грачу предстояло работать за новым оружием, что многократно повышало его шансы сдохнуть, не дожив до осени. Но, с другой стороны, временно пересесть за пулемёт тоже было неплохо. Остановит ли одна трёхлинейка сотни наступающих? Другое дело — косить густые цепи очередями. Интересный опыт, если задуматься.

В прошлой жизни Грач положил много народу, но цифр, увы, не помнил. Подробности потонули в болоте забвения. Он пытался хоть что-то выковырять из глубин сознания: где служил, где воевал, как умер, но не получалось. Было слегка грустно потерять память, ведь кроме неё, от прежнего «я» почти ничего не осталось. Оно растворилось в тумане эпох, рассеялось в небытие.

Одно утешало: сохранились опыт, знания, навыки. Они пока спасали. Они сделали из никчёмного, слабохарактерного интеллигентишки жестокого охотника, машину для убийств. Жаль только, что «машина» эта была из плоти и крови и могла выйти из строя из-за любой ерунды.