А в воспалённую голову опять стучались мысли о смерти: попадёт снаряд в дом или нет, обрушится ли подвал, насколько больно будет погибать в этот раз, что ждёт потом. Никакой опыт, никакая привычка не избавляли человека от животного ужаса, лезущего из древних отделов головного мозга. Никакие «скрытые ресурсы» не спасали от образа вездесущей смерти, которая незримо расхаживала по полям и окопам, решая судьбу тысяч людей.
Грач переносил стресс легче многих, но он не был никакой «боевой машиной». Обыкновенный слабый человек из мягкой плоти, податливой и хрупкой, обладающий всего лишь некими психическими особенностями, позволяющими убивать себеподобных без всякого сожаления и чуть лучшей самодисциплиной, чем у большинства.
Однако мысли о собственной избранности всё равно приходили в эти тягостные минуты, когда артиллерийская бомбёжка выкручивала нервы. Не просто же так он очутился в новом теле, не просто так загадочная чёрная птица указывала путь…
Что-то грохнуло над головой с такой силой, что потолок хрустнул, пробежала по своду трещина, и куски кирпича посыпались на притаившихся солдат, которые, словно крысы, жались по углам погреба. В пробитые бреши влетели тучи пыли, заслонившие дрожащий свет керосинового фонаря. Подвал наполнился хриплым кашлем и бранью.
— Не могу я больше, братцы! — застонал сквозь зубы тот же самый солдат, который вчера тоже изводился под бомбёжкой. — Выйду, отпустите! Или пристрелите к чёрту!
Нервы подводили парня, и он надломился, стал одним из первых в череде сломленных войной людей, сходящих с ума под невыносимой тяжестью существования.
— Заткнись, — процедил Семёнов, пережидавший обстрел в подвале вместе со всеми. Судя по голосу, его тоже выворачивало от страха. — А то, и правда, пристрелю.
— Ну и пристрелите, вашбродь! А только я не могу уже здесь сидеть!
— Я сказал, заткнулся живо!
— И то верно, всем тут несладко, — пробубнил басом Герасим.
— Так, тихо, тихо, — Грач поднялся с нагретого места и переместился к взволнованному солдату, растолкав сидящих. — Подвинтесь-ка, парни… Спокойно, приятель. Всё будет хорошо.
— Ты откуда знаешь? Нас сейчас завалит!
— Не завалит нас. Потолок крепкий. Видишь?
Глухой удар снова сотряс здание, но не так сильно, как предыдущий.
— Не могу больше… Дышать тяжело, — выдавил парень. Он был обычным, ничем не примечательным, имел простое, открытое деревенское лицо, не обременённое образованностью. На лбу его выступил пот, а пальцы до дрожи впились в винтовку.
— Да ты погоди, не суетись, — произнёс Грач умиротворяющим тоном. — Помереть всегда успеешь. Лучше скажи, как звать.
— Ваня звать. А что?
— А меня — Никита. Откуда ты?
— Духовщинский уезд.
— Смоленская губерния?
— Да. Всем мы оттуда, половину села забрали…
— А я из самого Смоленска. Мой дед из деревни, тоже откуда-то оттуда, а мать в город переехала. Давно служишь?
— Недавно. Как началась война, так и призвали.
— Женат?
— Женат… — Ваня вздохнул, опустил голову и поморщился, словно от боли. — Год назад поженились. Когда призвали, жена на сносях была.
— Первенец?
— Ага.
— Мальчик, девочка?
— Да не знаю я… — очередной близкий удар заставил всех вздрогнуть, а Ваня поднял полные ужаса глаза к потолку. — Вот-вот разродиться должна… А я тут сижу.
— Ничего, увидишь ещё первенца. Письма-то друг другу пишете?
— Нет, пока ещё не писал. Думал, надо бы… а времени всё нет.
— Ну так напиши.
— Что, прямо здесь?
— Ну. Грамоту знаешь?
— Маленько знаю.
— Вот, и время-то как раз свободное выдалось. Бумага, карандаш есть?
— Нету бумаги.
— Сейчас найдём, — Грач вспомнил, что у него в ранце завалялись тетрадка и два химических карандаша. Никита прихватил их с собой на всякий случай то ли для писем, то ли стихи подумывал калякать, но теперь было не до лирики.
Ваня взял вырванный листок и карандаш и стал медленно выводить буквы, а после первого предложения остановился и задумался. Он больше не скулил, дело отвлекло его от нарастающей паники. Грач же откинулся на стенку и слушал, как на поверхности ухают разрывы, то близкие, то далёкие. Ему как будто и самому стало легче. Но раздумья бродили в голове, тяготили мысли о том, сколько раз ещё в будущем придётся часами дрожать под непрекращающимися артиллерийскими ударами, если доживёт, конечно. Скоро это станет обыденностью. Пора привыкать.
Как и вчера, обстрел прекратился внезапно, и наступила звонка тишина, нарушаемая покашливанием людей в тусклом подвале.
— Прекратилось, что ли, ребят? — удивился вестовой Егоров.
— Держи карман шире! Сейчас германы попрут в штыковую, — рассудил другой.
Подпоручик подскочил к амбразуре, высунулся наружу с биноклем. Остальные продолжали сидеть в тяжёлом, мутном ожидании, вдыхая густую пыль.
— Так, всем — к оружию! Приготовиться к отражению атаки! Быстро, быстро! — прокричал Семёнов.
Грач отреагировал в числе первый.
— Герасим, Пётр, Захар, давай живо за пулемёт. Вытаскивай! — он сам ухватил за ногу салазок, остальные резво подскочили помогать, и все вместе одним рывком поставил оружие у амбразуры.
А со стороны немецких позиций ревело дружное «хура», сквозь которое пробивались воодушевляющие крики офицеров: «Ворвартс! Хох! Хох!»
Прочие солдаты, подгоняемые ротным, ринулись в окоп, куда теперь можно было попасть напрямую из подвала.
Ствол в толстом кожухе высунулся в амбразуру, лента была заряжена. Грач подвинул заранее приготовленный ящик, уселся за пулемёт, извлёк из чехла бинокль и принялся наблюдать за полем. Длинный Герасим, как и договаривались, встал сбоку, чтобы направлять ленту, Пётр и Захар присели на корточки позади, ожидая распоряжений.
Германцы снова шагали по вытоптанным посевам. Их крошечные серые фигурки пёрли разреженным строем на фоне пасмурного неба. Занялась ружейная перестрелка, где-то левее проснулся пулемёт соседней роты. Семёнов тоже прильнул к амбразуре, уткнув в глаза бинокль.
— Чего не стреляешь? Не видишь, идут, — подпоручик нервничал.
— Погодите, пустим поближе, — Грач тоже ощущал мандраж предстоящей схватки, но, как всегда, сохранял внешнюю невозмутимость. — Патронов у нас мало.
— Да близко они уже, близко!
— Ещё нет. И вообще, советовал бы вам сменить позицию, ваше благородие. По пулемёту будут бить в первую очередь.
Семёнов не ответил, но и не ушёл, только ещё отчаяннее стал всматриваться в бинокль. А Грач ждал — ждал, пока цепь подберётся настолько близко, чтобы не осталось возможностей промахнуться. И дождался.
— Ну всё, поехали… — Грач выдохнул и зажал гашетку.
Железная машинка застучала веско и обстоятельно, задрожали ручки в стиснутых пальцах, зазвенели падающие на пол гильзы. Отсекая очереди по три-четыре патрона, Грач вёл ствол слева направо, ловя на мушку фигурки наступающих. Словно коса прошлась по строю. Грозный победный клич сменился истошными воплями и визгом раненых. Кто-то упал, нашпигованный пулями, кто-то залёг, прячась от опустошающего, кинжального огня.
— Да! Так их! Так их! — радостным басом орал Герасим. — Давай, Никита, бей их!
— Остановились! Они остановились! — почти по-детски радовался молодой Пётр, выглядывая из-за плеч товарищей.
Метров сто оставалось пройти германцам. Дальше они продвинуться не смогли. Грач наблюдал, как люди ворочаются и ползают по полю, забиваясь в складки местности, словно черви, и работал точечно, по два, по три патрона.
Но тут выяснилась одна неприятная деталь: пулемёт без смещения станка поворачивался на относительно небольшой градус. Сектор обстрела был мал. Противника справа достать не удавалось, слева же обзор загораживали развалины амбара, от которого после утренней бомбёжки остались лишь огрызки стен, дымящиеся среди испещрённого воронками пейзажем. И за этим укрытием скапливались солдаты противника, прячась от автоматического огня.
Из окопов донеслись голоса:
