У одного из мёртвых солдат вытащили полотнище палатки и на неё перекинули зарычавшего от боли подпоручика. Пока несли, тот тихо, жалобно стонал от тряски, а бинт сразу промок насквозь. Грач сомневался, что Семёнов выживет. Рваные кишки и отдалённость лазарета низводили шансы к нулю. Вопрос был лишь в том, как долго раненому предстоит корчиться перед неминуемой кончиной.

Когда проносили поручика мимо Горелова, тот проводил на Грача и Данилу недобрым взглядом. Странно посмотрел на них и Филимонов, с затаённой враждебностью, словно смерть ротного лежала на их совести. Грач, вцепившись обеими руками в полотнище палатки, на котором покачивалось тело, пробираясь через беспорядочно накопанные ячейки, Данила неровно плёлся следом, поддерживая задний край брезента.

Лесная чаща копила в себе боль и отчаяние, горела изнутри растерзанными телами, промозглым ветром шептала похоронную молитву. Темнело небо тучей и близящимися сумерками, предвещая скорый отход с позиций.

Офицерские лошади стояли далеко позади окопов в лесу. Там уже лежали другие раненые, а между ними бегал упитанный малый в круглых очках, с красным крестом на нарукавной повязке, с погонами, похожими на унтер-офицерские, с толстой медицинской сумкой на плече. С ним был ещё один парень, щуплый с усами и тоже с повязкой.

— Так, давай его сюда, скорее! — приказал фельдшер в очках.

Грач и Данила аккуратно положили подпоручика на землю. Тот с мольбой устремил взор в бледный потолок неба, словно надеясь, что оттуда придёт избавление.

— А теперь что? — спросил Данила.

— Патроны надо собирать, — решил Грач. — У тебя сколько осталось?

— Две обоймы.

— Тогда давай, за мной. Пройдём ближе к озеру, чтобы не попадаться офицерам.

— А свои не подстрелят?

— Надеюсь.

Грач сосчитал в уме собственный боекомплект: тоже выходило немного. Он рассудил, что наиболее разумным будет собирать патроны с противника. У своих подсумки пустовали, а германец шёл с полными запасами. Не нравилось Грачу лишь одно: придётся менять винтовку. Как стреляет Гевер 98, он понятия не имел. Предстояло привыкать.

Брызнул дождь редкой моросью, в который раз окропив земные невзгоды. Низкая туча цвета сажи напоролась на макушки сосен, и под ними стало темно, словно вечером. Но до ночи оставалось ещё много времени.

Пользуясь тем, что все занимались раненым, а два выживших офицера — своими заботами, Грач и Данила бродили по склону меж сосен, словно призраки, подальше от всех, чтобы ненароком не попасться на глазам капитану или унтеру, и, обшаривали деревенеющие тела и ранцы, тащили у павших всё полезное, чутко вслушиваясь в то, что творится неподалёку.

А к подножью холма долетали голоса германцев, и как скоро неприятель пойдёт в атаку, оставалось лишь догадываться, как и о тому, кому удастся дожить до спасительно темноты.

Едва сумерки упали на хвойную чащу, подразделение покинуло позицию. Формально капитан приказ исполнил, до темноты продержался, да только при этом полегла треть личного состава, а батальон скукожился до жалкой кучки. Не оставалось ни сил, ни патронов продолжать сидеть на роковом холме.

Уходили тихо, передавая приказ по извилистой линии ямок, ставшие для кого-то могилами. Будто горбатые тени, в полумраке поползли через лес нагруженные мешками люди, убирались прочь от последнего оборонительного рубежа, оставив позади гнить непогребённых товарищей и врагов.

За те два часа, когда батальон с тревогой и нетерпением ждал покрова тьмы, чтобы уйти, Грач и Данила собрали много чего полезного. Теперь у каждого из них за спиной висели «девяносто восьмые», а ранцы и сухарные сумки ломились от патронов и провианта. Среди остальных бойцов некоторые тоже перевооружились на немецкие винтовки, поскольку к трёхлинейкам боезапас был израсходован в ноль.

Но на пути к окопам чуть не случился казус. Волоча кучу трофейных винтовок, Грач вместе с напарником добрались до вершины и столкнулись с поручиком Данишевским — малым лет тридцати с круглым лицом и аккуратным домиком усов над небольшим ртом.

— Где были? — строго спросил он.

— Собирали оружие, ваше благородие, — ответил Грач, морально готовясь к взбучке, которую офицер мог запросто устроить отлучившимся без разрешения солдатам.

— Кто приказал?

— Мы по собственной инициативе. К нашим винтовкам патронов нет. К немецким — много.

Данишевский окинул взглядом оружие, которое рядовые тащили за спиной и в руках, на их раздувшиеся сухарные сумки, и кивнул:

— Что собирали — молодцы. Оружие нам не помешает. Только без приказа больше не отлучаться, это ясно?

— Слушаюсь.

— Скажите спасибо, что вас не подстрелили из окопов. Какая рота?

— Четвёртая.

— Ступайте, доложите капитану.

С этими словами поручик пропустил инициативных солдат дальше к их окопам, которые уже тонули в вязкой вечерней тени.

— Чуть не влипли, — прошептал Данила, когда они отошли дальше. Грач, как обычно, промолчал, не видя смысла в лишней болтовне. Он всё думал о том, сколько ещё придётся торчать на неподготовленной позиции среди чернеющих в сумерках сосен.

И скоро приказ поступил ко всеобщей радости. Уходили. Куда именно, никто не знал, но сейчас об этом мало кто думал, получив в подарок лишние несколько часов жизни, а, возможно, и дней. И только Грач, шагая вместе со всеми сквозь чащу, продолжал размышлять над стратегической обстановкой, жалея, что не видит общей картины происходящего.

Немецкая винтовка имела более удобную ложу с пистолетной шейкой, хотя стебель затвора оставался прямым в отличие от знаменитых Кар 98 времён Второй мировой. Предохранитель тоже был получше, не таким тугим, как у «Мосинки». Солдаты судачили, что «Геверы» более чувствительны к грязи, чем трёхлинейки, но Грача это не смущало: он привык держать оружие в чистоте.

А вот что омрачало картину, так это прицел. Он был тоже весьма удобным, регулировался пальцами левой руки без отрыва от цевья, но минимальная разметка начиналась с четырёхсот метров, что сильно осложняло стрельбу на ближних дистанциях.

Штык же немцы не носили постоянно примкнутым, обычно тот болтался на поясе. Им можно было орудовать отдельно от винтовки,словно тесаком. Грачу лелеял надежду, что в рукопашную атаку идти ему больше не придётся, а в походном быту такому «ножику» найдётся применение.

Немецкие подсумки были приятными на ощупь, шершавыми, с тремя камерами. Они вмещали каждый по сорок пять патронов против тридцати в русских. У германских ранцев имелись дополнительные ремни, поддерживающие пояс с подсумками, но Грач не стал менять свой. Твёрдый заплечный короб из телячьей шкуры выглядел крайне недружелюбной конструкцией для солдатской спины.

Но винтовками и патронами добыча не ограничивалась. В имуществе одного вражеского унтер-офицера обнаружилось сразу несколько ценных вещей: складной многопредметник с «железным крестом» на боковине, ещё один фонарик, плитка шоколада и вязаные шерстяные носки, припасённые для холодного времени года, до которого воин кайзера недотянул. В кармане же обнаружились часы на цепочке — старые, потёртые, но ещё живые в отличие от их владельца и маленькая коробочка-компас со светящейся стрелкой.

А хрипевший неподалёку тяжело раненный офицер стал и вовсе подарком судьбы. Только что добытый штык вскрыл ему глотку, после чего в распоряжении Грача оказался автоматический пистолет Люгер. Тот был относительно компактным по сравнению с неказистым Маузером и заряжался с помощью стандартного коробчатого магазина, а не обоймы. Пистолет в кобуре с трудом влез в ранец, до отказа забитый патронами и съестными припасами, а носить на поясе столь ценный предмет было опасно, поскольку офицеры могли придраться и конфисковать неуставное оружие.

Карту местности Грач не нашёл, зато обнаружил игральные. Он держался в стороне от азартных игр, поэтому он взял их скорее ради продажи. Он с ужасом выудил информацию из своей новой памяти по поводу солдатского жалования. В военное время рядовому платили всего лишь девяносто копеек, а на них даже новые сапоги не купишь. Поэтому рассудил, что если удастся уцелеть в прусской мясорубке, с финансовыми вопросами придётся разбираться отдельно.