Главная площадь была изрядно поклёвана артиллерийскими ударами и почти опустела. Между ямами стояли брошенные обозные двуколки, чернела извозчичья бричка с оторванным колесом. В городской ратуше зияла дыра, но башенка с часами до сих пор гордо торчала над всеобщим бедствием, исправно показывая время.
Здесь находились и другие солдаты. Какое-то подразделение, возглавляемое невысоким, престарелым капитаном с раздвоенной бородой, встретило отступающую роту. Лоб и плечо офицера серели испачканными кровью повязками, фуражка съехала набок. Даже будучи раненым, капитан продолжал командовать, но и ему пришлось бросить свою позицию под мясным напором врага.
С другой улицы вышла группа оборванцев. Грач узнал среди них Филимонова, Алпатова, ворчливого Блохина и бестолкового Курощупова, толстяка Васю Телегина, высокого, крепкого Игнатьева со слишком близко посаженными глазами. Остальные лица тоже выглядели знакомыми. Возглавлял их Горелов.
Четвёртый взвод практически исчез в горниле сражений. От пятидесяти воинов, которые ещё позавчера бесшабашно шли в штыковую атаку, осталось одиннадцать, включая старшего унтер-офицера. Человеческие жизни стёрлись артиллерией, пулемётами, штыками.
А теперь и остатки батальона могли раствориться в полях Пруссии. Слишком неравный оказался бой. Горстка солдат, лишившаяся патронов и решимости, быстро продавливалась под накатывающейся нескончаемыми волнами вражеской пехотой. Хохенштайн пал под её натиском, не продержавшись и двое суток. Немаловажную роль в этом сыграла артиллерия, с которой у германцев был полный порядок. И никакой героизм, никакая самоотверженность не могли противостоять этой адской мощи, ровняющей с землёй города.
— Господин капитан, больше никого не осталось? — крикнул Семёнов второму офицеру. — Где все?
— Ушли. Все ушли, подпоручик, — голос капитана звучал басовито, командно и всё ещё решительно. — Моя рота последней выходит. Мы в замке оборонялись, пока патроны не закончились. Какая у вас рота? Кроме вас, ещё кто-то есть?
— Четвёртая. Никого нет. Нас тоже мало!
— Как и всех. Тогда поторапливайтесь. Если сейчас не вырвемся из города, захлопнет германец крышку, и поминай как звали.
Разговор происходил неподалёку, и Грач всё прекрасно слышал и наматывал на ус. Плохая новость заключалась в том, что полк уже отступил, но была и хорошая: арьергард тоже отходил, и вырваться из окружения всем вместе представлялось более перспективным.
Пулемёт продолжал колошматить по развалинам, за которыми прятались немцы, не давая тем поднять голову. Раскатистый стук разносился над площадью, метался эхом среди построек. Патроны Грач не жалел. Лента закончилась, он засунул вторую и сделал паузу, выжидая. Запоздалым ответом прогремели винтовки, из-за каменной кучи высунулись пикельхельмы, и следующая очередь прошлась прямо по ним.
— Первая рота, все на месте? За мной! — зычно прорычал капитан.
— Четвёртая рота, за мной! — крикнул Семёнов. — Родионов, бросай к чёртовой матери пулемёт! Уходим! Скорее!
Этот приказ Грач исполнил с радостью. Но напоследок он не поленился вытащить замок и спрятать в сумку, чтобы врагу не достался действующий механизм, способный большое количество живой силы очень быстро сделать неживой. Они с Петром и Захаром убегали последними, и за спиной уже слышались немецкие голоса.
Пасмурное небо висело над расколотыми крышами. Тяжело гремели по мостовой сапоги уходящих солдат, колыхались над фуражками редкие штыки. От четвёртой роты осталось человек пятьдесят, столько же — от первой. Гурьба измученных людей, оставшихся без патронов и провианта, безнадёжно уходила прочь, сделав всё, что было им под силу.
В первой роте было много: четверых несли на импровизированных носилках и шинелях, ещё десяток с перебинтованными руками и головами ковыляли сами. В четвёртой же пострадавших насчитывалось всего пятеро: у одного замотанная кисть краснела красным пятном, у троих — ушибленные головы. При отсутствии элементарных касок любой неудачно прилетевший камень приводил к травме.
Одуревшие от боя, грохота и крови солдаты молчали, резво шагая вперёд. Их не требовалось поторапливать. Окружение могло замкнуться в любой момент, и все это прекрасно знали. Не отставал и Грач, идущий в числе последних. Главную тяжесть бросили, чему он в некоторой степени порадовался, но через плечо повисла гирей вторая сухарная сумка с кучей консервов. Нести было тяжело, а выкинуть — жалко, да и нельзя. Иначе, чем питаться в дороге?
Шли мимо разбитых витрин, обрушившихся домов, расковырянных в клочья стен. Вдоль улицы стояли несколько телег, брошенные тыловиками, лежали тела, которые некому и некогда было хоронить. Взгляд на секунду застрял на мужчине с задранным на голову штатским пиджаком, валяющийся возле двери дома. Неподалёку на боку замерла женщина. Молодое, посеревшее лицо смотрело в сторону, причёска запеклась чёрной кашей. В двадцати шагах от них разверзлась воронка. Восточная часть пострадала меньше, чем западная, где шли основные бои, но и сюда долетали «чемоданы», внося кошмар разрушений в умиротворённый городской пейзаж.
Тихий городок исторгал немой крик ужаса, сгорая в пожарах, испорченный, исковерканный, простреленный насквозь. Он провожал последние русские части траурными столбами дыма и пустотой оконных проёмов.
Грач то и дело поправлял спадающий ремень винтовки. Рядом шагал Захар, держа трёхлинейку на плече. Перед ними брели Алпатов, Пётр и Данила. Последний сказал:
— Нахлобучили нам по пятое число. И как живы остались?
— А ведь хороший город был, красивый, — печально произнёс Алпатов. — Дрянная баба эта война, хуже тёщи. Не видать нам победы до Рождества.
— Пусть скажут спасибо своим артиллеристам, — произнёс Грач. — Свой же город разрушили.
Остальные промолчали в немом согласии. До мужиков уже начало доходить, сколь серьёзную заварушку затеяли кайзер с царём. Грач-то знал о грядущем из истории, а местные такой информацией не владели. Они на что-то надеялись, во что-то верили. По-другому не могли. Грачу вера была без надобности, для него не существовало слова «мир», он лишь гадал, сколько ему отведено дней в новой жизни, и много ли успеет сделать за это время.
Город проскочили быстро, выбрались в поле, а вскоре и железная дорога осталась позади. Всё ещё пахло гарью и тротилом, но уже не столь терпко и удушливо, как на улицах. Было тихо.
И тут бойцам открылась картина, которая произвела на них особое впечатление. За железной дорогой в золотистых посевах стояли орудия — обычные русские трёхдюймовки. Три уцелевшие пушки замерли в непоколебимом покое, обратив молчаливые стволы на север, откуда наступали немцы. Остальные разметало по полю вместе с зарядными ящиками и передками. У дороги валялось разбитое тело орудия, на обочине — деревянное колесо. Кучками темнели тела вокруг поверженного металла: маленькие бугорки — люди, большие — мёртвые лошади.
— Вот она, артиллерия наша родимая, — проговорил Филимонов.
— До конца стояли, братушки, — Алпатов снял фуражку и размашисто перекрестился. Его жест повторили ещё несколько солдат. Расчувствовались, хотя сами едва ушли живыми из-под огня.
И в этот момент с севера донеслись выстрелы.
— Германы по нам бьют! — воскликнул кто-то.
— Да откуда?
— Вон там! С вокзала!
— Чтоб им пусто было!
— Вот же черти!
Люди залегли у дороги, Грач, последовав их примеру, упал, где стоял, выискивая своим острым глазом неприятельских стрелков. Огонь вели издалека со стороны вокзальной площади и пакгауза, десятки винтовок хлестали по отступающим.
— А ну, встать! — рявкнул бородатый капитан. — Бегом, за мной — марш! Не останавливаться! Быстро, быстро! Уйти из-под огня! Уйти из-под огня, кому говорю!
Уверенный призыв подействовал на солдат ободряюще, и те послушались. Пригибаясь, вжимая головы в плечи, всей гурьбой они поспешили за командиром, который смело бежал впереди в полный рост, придерживая на поясе шашку и подгоняя остальных окриками:
