Возражения Сузы против «консервированной музыки» носили не только эстетический характер. Он был не только артистом, но и бизнесменом, а до 1913 г. записи не подпадали под законы об авторских правах, и композиторы не получали с них никаких отчислений, так что на всех миллионах проданных цилиндров и дисков с записями его маршей Суза не заработал ни гроша. Однако у него была еще одна, более альтруистическая причина неприязни к новой технологии, и хотя сам он признавал, что его полемическое высказывание по данному вопросу может показаться воинственным и алармистским, для современного уха оно звучит пророчески — являясь при этом также ярким описанием мира популярной музыки давно ушедших времен.

Свой текст он начал с восхваления достижений Америки в области демократизации исполнительского искусства: «Во владении рабочего класса Америки находится больше фортепиано, скрипок, гитар, мандолин и банджо, нежели их есть во всем остальном мире, — писал он, — и наличие этих инструментов в домах дало работу огромному числу учителей, которые, терпеливо обучая детей, прививают таким образом повсюду любовь к музыке».

Мы уже довольно давно живем в том мире, которого страшился Суза. Лишь крайне незначительное число американцев дает себе труд обучиться игре на музыкальном инструменте, и многие читатели, скорее всего, будут озадачены описанием кантри-группы с ее повозкой и яркими одеждами, потому что никогда не видели, как подобный коллектив музыкантов-любителей возглавляет местный парад или дает концерт в парке. Практически все танцуют сейчас под записи, проигрываемые без пауз, будь то в клубе или на частной вечернике. И хотя некоторые матери (и отцы) до сих пор напевают колыбельные, и члены большинства церковных общин поют вместе, но все чаще и чаще записанная музыка используется даже в таких ситуациях.

Здесь есть, однако, и оборотная сторона: замена «музыкантов-любителей» «механическими устройствами и профессиональными исполнителями» привела, помимо прочего, к тому, что мы теперь можем слушать музыку в исполнении не только членов семьи и соседей, но и наилучших музыкантов, живых и умерших, записанных во всех углах света, причем слушать когда хотим, куда бы мы ни шли, в любом порядке и на любой громкости. Сами же музыканты в последнее столетие получили возможность обучаться не только у местных музыкальных учителей, но и по записям такой стилистической и жанровой широты, какой в прежние времена не мог вообразить себе ни один человек, как бы богат он ни был и сколь бы часто ни путешествовал; это невероятным образом расширило их кругозор и породило на свет столь грандиозное музыкальное разнообразие, о котором во времена Сузы никто и помыслить не мог.

Так что у нас есть масса приобретений, которые могут компенсировать потери. Однако кое-какие изменения в мире музыки были столь фундаментальны, что слушатель наших дней даже не думает о них, а потому стоит задержаться ненадолго и поглядеть, насколько сильно отличалась от нашей музыка тех дней, когда звукозапись еще не утвердилась в правах и не стала популярной опосредующей инстанцией.

Прежде всего, нам следует помнить, что еще за столетие до диатрибы Сузы музыка подверглась глубокой трансформации в силу повсеместного распространения нотопечати. XIX столетие было временем появления «популярной музыки», отличной от «народной музыки», хотя лишь немногие критики и историки (если таковые вообще были) в то время проводили подобное деление. В основе своей оба термина идентичны и оба в оригинале отсылали к музыке «обычных людей», в противоположность тем музыкальным стилям, которые создавались для развлечения и наставления социальных и образовательных элит. Однако со временем эти слова начали пониматься различно — народной музыкой стало называться то, что люди играют в сообществах, а популярной — те коммерческие стили, в которых работают профессионалы.

Элитарные стили, которые обычно именуют «искусством», «серьезной» или «классической» музыкой, чаще всего описываются так, словно они составляют отдельный мир, однако и в репертуаре Сузы, и ранее, в XIX веке, как показывают работы ученых вроде Лоуренса Ливайна, «высоколобые» и низкие стили пересекались куда чаще, нежели это происходит сейчас. По большей части это происходило оттого, что и та, и другая музыка игралась, как правило, дома. Композиторы и авторы песен получали доход не от исполнения своих работ, а от продаж нот, а большинство потребителей покупали и играли все что угодно, от песен к театральным постановкам, «крестьянских мелодий» и патриотических гимнов до Штрауса и Бетховена, причем все ноты часто сшивались в один том. На концертах исполнители точно так же смешивали в одной программе популярные песни и оперные арии и, как правило, предпочитали играть недавно написанные вещи. Сегодня мы уверены, что на классических концертах должна звучать старая музыка на старомодный манер, но до второй половины XIX столетия концертные программы в подавляющем большинстве состояли из современных сочинений, исполненных в современном антураже. Даже когда исполнялись вещи более ранних композиторов, их рутинно приспосабливали к текущим вкусам — огромные оркестры, играющие Гайдна, соперничали по масштабу с помпезными постановками шекспировских пьес, — и если высокая и низкая культура хотели не отставать от времени, то проще всего им это было сделать, объединив усилия.

В любом случае концерты составляли лишь малую часть музыкальной жизни, даже в академической области. Подавляющее большинство сочинений было написано и позиционировалось на рынке как продукция для домашнего музицирования, а это означало, что чаще всего их играли люди, которые, даже если им и приходило в голову думать о себе как о серьезных исполнителях, полагали себя скорее amateurs — буквально «любителями музыки», — нежели «музыкантами». В чем-то это напоминает ситуацию с танцем — единственным видом искусства, который люди до сих пор предпочитают практиковать между собой, нежели платить за него профессионалам. Мы танцуем дома или же отправляемся на какое-то социальное мероприятие, организованное вокруг танцев, и если нам хочется узнать о новом стиле, вроде сальсы или танго, мы берем несколько уроков, а затем практикуемся с друзьями или же используем обретенные умения для того, чтобы завязывать знакомства. Куда чаще мы танцуем, нежели ходим смотреть на профессиональных танцоров, в особенности пока мы молоды, и мало кто, взяв несколько уроков танца, думает о том, чтобы стать в этой области профессионалом.