Основным изменением в их статусе было то, что танцевальные оркестры более не играли центральной роли в мире популярной музыки. В течение предыдущих двадцати лет бэндлидеры функционировали как хозяева помещений и распорядители бизнеса, который разросся до ездящих в туры разнообразных шоу, включающих в себя сольных вокалистов, трио, вокальные группы, небольшие инструментальные группы, а также танцоров и комедийных актеров. В турах основной задачей любого коллектива было исполнение танцевальной музыки, но на записи, радио и театральных концертах ему также следовало играть хиты, очаровывающие сидящую аудиторию. Поэтому приходилось включать в состав певцов, так как большинство слушателей желали слышать не только мелодии, но и слова и иметь возможность непосредственно и лично сообщаться с человеческим голосом. Общее отношение музыкантов к данному вопросу хорошо видно по заголовку статьи в Metronome «Casa Loma сдается и берет вокалистку»[701] — во всех оркестрах были вокалисты, и большинство коллективов включали певца, певицу и какой-нибудь тип вокальной группы.

В середине 1930-х гг. эти певцы были так же анонимны, как и инструментальные солисты — точнее, их представляли на концертах и на радио, и поклонники могли знать их имена, однако звукозаписывающие лейблы обычно писали только название оркестра, и даже если вокалисты все-таки перечислялись, большинство слушателей рассматривало их просто как участников коллектива. В 1940 г. в статье, повествующей об успехе новой записи Томми Дорси, I'll Never Smile Again, песня была описана как состоящая «на 90 процентов из вокала, сыгранная и спетая медленно и мягко, украшением которой служат серебряный звук тромбона Дорси и почти классические пассажи челесты[702]». Имена певцов Дорси явно были сочтены незначимыми, хотя они были напечатаны на яблоке пластинки: The Pied Pipers и Фрэнк Синатра[703].

Два года спустя, когда Синатра покинул Дорси, чтобы начать сольную карьеру, многие сочли, что он сошел с ума. Единственным вокалистом, умудрявшимся оставаться на вершине музыкального бизнеса без участия в каком-либо оркестре, был Бинг Кросби — Эдди Кантор и Эл Джолсон были невероятно популярны среди аудитории радио и в театрах, но за несколько лет не записали ни одного хита, — успех же Кросби основывался не на его вокальных данных, а на исключительном обаянии и остроумии, демонстрируемых им в целой серии фильмов и в роли ведущего лучшего музыкального шоу на национальном радио. Тем не менее Синатра был абсолютно уверен в собственных силах и позже сказал, что уникальность Кросби и была тем фактором, который укрепил его в том решении:

Таким образом, в августе 1942 г., в возрасте 26 лет, Синатра начал сольную карьеру — и в течение нескольких месяцев казалось, что он совершил большую ошибку. Он сделал несколько записей под своим именем, и множество юных поклонников знали о нем, однако он не имел больше за спиной организационной поддержки Дорси, и никто не предлагал ему шоу на радио и не приглашал в крупные ночные клубы. Менеджер нью-йоркского кинотеатра «Парамаунт» нанял его в качестве «дополнительного развлечения» на новогоднюю программу, на которой демонстрировался новый фильм с участием Кросби и играл оркестр Бенни Гудмена. Согласно распространенной истории, Гудмен не ожидал от него ничего особенного, так что когда Синатра вышел на сцену и был встречен воплями зала, забитого поклонницами, его реакцией было: «Это, твою мать, что еще такое?»[705]

Вопрос Гудмена вскоре стала повторять вся страна. Благодаря природному дару и техническому мастерству Синатра вскоре заслужил прозвище «Голос» (The Voice), а его стиль оказал влияние на целые поколения исполнителей поп-баллад; он также был первым подростковым идолом современности. В феврале CBS включила его в качестве приглашенного вокалиста в программу Your Hit Parade, предоставив ему национальную сцену, на которой он пел каждую неделю лучшие текущие хиты — весьма удобное положение во времена запрета на запись AFM, — и переиздание его диска с записью All or Nothing at All, сделанной еще до начала работы у Дорси, в июне достигло вершины чартов. В октябре, в День Колумба, он вернулся в «Парамаунт» уже в качестве хедлайнера. Школы по случаю праздника были закрыты, и тридцать тысяч подростков окружили театр, воплями требуя билетов, в то время как три с половиной тысячи счастливчиков, выкупивших места, спрятались в зале и просидели там пять шоу подряд; сотни полицейских были сняты с праздничного парада и отправлены к театру, чтобы поддерживать порядок.

Синатра был музыкальным открытием того времени, но, как и в случае с Пресли десятью годами позже, многие относились к нему иронически. Ситуацию усугубило еще и признание его пресс-агента в том, что он побуждает девочек-фанаток визжать и падать в обморок на концертах, в связи с чем выяснилось, что некоторые из постоянных поклонниц Синатры репетировали свои номера так же, как и боксеры, которым платили за то, чтобы те сдали матч: «Нам нравилось падать в обморок», — рассказывала одна из бостонских фанаток Синатры спустя тридцать лет после описываемых событий. «Мы собирались у кого-нибудь в комнате, в которой обои с розами были заклеены портретами Голоса, запирали дверь и практиковались падать в обморок. Мы разувались, заводили его пластинки и некоторое время стояли, стеная. Затем песня кончалась, и мы все валились на пол»[706]. Еще менее его репутации помогало то, что он, «хрупкий парень из Хобокена», как назвала его New York Times, привлекал к себе внимание женщин в то время, когда его более физически развитые коллеги сражались на фронте[707]. Синатра был признан негодным к службе[708] из-за поврежденной барабанной перепонки, однако в те годы его чахлый внешний вид вообще был предметом постоянных шуток — утверждалось, что его привычка держаться за микрофонную стойку на сцене во время исполнения песен обусловлена тем, что в противном случае он просто упадет, а тринадцатилетняя Элизабет Тейлор, работавшая с ним на одной из радиопередач, когда Синатра предложил ей коснуться его груди, сказала «Будьте добры, укажите мне, где она находится»[709]. В основе всех этих шуток лежала подлинная неприязнь, и заголовок статьи 1944 г. наглядно демонстрирует, какую репутацию Синатра имел в то время: «Отыскался мужчина, у которого найдется несколько добрых слов для Фрэнка Синатры»[710].

Разумеется, было немало людей, которым нравились песни в исполнении Синатры, включая и солдат, слышавших его в эфире военных радиостанций, и слушателей, голоса которых вознесли его на вершину опросов, проведенных журналами Down Beat и Metronome, однако не меньшее их число откровенно его не любили, так что к концу десятилетия карьера певца пошла под уклон. В 1946 г. он все еще был самым проигрываемым вокалистом-мужчиной на шоу диск-жокеев — что, возможно, отражало личные вкусы тех, кто заводил пластинки Синатры, однако также было обусловлено запросами членов более чем семисот его фан-клубов, — однако по продажам, как в магазинах, так и на рынке музыкальных автоматов, его обошли Перри Комо и Кросби. К 1948 г. его имя отсутствовало во всех чартах, суммирующих годовые достижения, в то время как Кросби был на первом месте в разделах магазинных продаж и продаж на рынке музыкальных автоматов и на третьем — среди артистов, проигрываемых диск-жокеями[711].