— А пропуск?

— Пропуск был. — Он поднял глаза. — С печатью генподрядчика. Я его видел своими глазами, поэтому и пустил.

— Он сейчас у вас?

— Я его вернул. Пропуск однодневный, его положено вернуть.

Локхарт смотрел на журнал.

— Когда у монтажников обед?

— В половине двенадцатого. Вниз по свистку.

— Но сегодня они не спустились?

— Нет. — Дьюк потер карандашом за ухом. — Я и сам удивился. Они точные, такого не бывало чтобы пропускали, по нему и живут.

— Вы звонили наверх?

— Я звонил Салливану в двенадцать без десяти. Телефон молчит. Потом звонил на Уэкер, в контору, там сказали, что сами не могут дозвониться.

Я посмотрел на аппарат на стене вагончика. Черный, настенный, с шнуром, идущим вдоль стены к вводу под потолком.

— А этот работает?

Дьюк снял трубку и подал мне. Тишина. Ни гудка, ни шороха.

Локхарт вышел наружу и обошел вагончик. Я последовал за ним.

Телефонный кабель тянулся от столба на углу пустыря по воздуху, спускался по стойке к вагончику и входил в стену через фарфоровую втулку.

Он был перерезан в четырех футах от земли. Не оборван ветром и не перетерт.

Срез ровный, под углом, медь на срезе блестела, как новая монета. На концах изоляции остался тонкий след от лезвия.

Локхарт присел и посмотрел, не касаясь провода.

— Сегодня порезали, — заметил он. — Медь окисляется за сутки и тускнеет. А эта чистая.

— А второй провод?

— В контору прораба наверх идет отдельная пара. — Он встал и посмотрел вверх, вдоль стойки. — Значит, там то же самое.

Прораб нижних работ подошел сам, увидев нас у вагончика. Фамилия Бердж, лет пятидесяти, в брезентовой куртке и с рулеткой на поясе.

Он рассказал то, чего мы еще не знали.

Подача блоков краном прекратилась в половине одиннадцатого. Обычно кран работает без перерыва.

Поднимает пакеты с настилом, ставит на место элементы вентиляционных камер. Сегодня уже с половины одиннадцатого кран не берет груз, стропальщики шляются внизу у штабеля без дела.

— И подъемник, — сказал Бердж. — Стоит наверху с одиннадцати. Мы вызываем, а он не идет.

— Он что, автоматический?

— Нет, там оператор в кабине. Он с ней и ходит вверх-вниз весь день. — Бердж показал наверх. — Мачта вон, по наружной стене. Кабина на пятьдесят шестом.

— Отсюда видно что там происходит?

— Снизу нет. Далеко.

Я стоял и смотрел вверх, на стрелу крана, развернутую по ветру. Вдруг понял очевидное.

— Мистер Бердж. Кран работает или стоит?

— Стоит без дела.

— А крановщик где?

Бердж посмотрел на меня, потом наверх, выражение лица у него поменялось.

— Наверху, — сказал он. — Где же ему быть еще? Он в семь поднялся.

— Он же не мог спуститься, — сказал я. — Подъемник заблокирован сверху.

— Он по лестнице в мачте лазает, ему подъемник не нужен. — Бердж уже шел к вагончику. — Но он сидит там, а значит, он все видит.

— Связь с ним есть?

— Рация. У нас у крана своя частота, для стропальщиков.

Рация стояла в вагончике на полке, под расписанием подачи. Серый ящик размером с чемодан, с ручкой настройки и тангентой на витом шнуре. Дьюк включил ее и подал микрофон Берджу.

— Джо, ответь, — сказал Бердж. — Джо, это низ.

Помехи. Ветер в динамике.

— Джо Заремба, — сказал Бердж нам. — Он тут с первого этажа работает. Двадцать два года на кранах.

Он нажал тангенту еще раз.

— Джо как слышно.

Щелчок.

— Слышу. — Голос тихий и очень близкий, будто человек говорил в ладонь, прикрыв рот. — Говорите тише. Я держу на минимуме.

Бердж посмотрел на нас. Локхарт взял микрофон.

— Мистер Заремба, это ФБР. Специальный агент Локхарт. Вы можете говорить?

Пауза.

— Могу. Только не громко. У них внизу подо мной, на кровле, стоят двое, у них тоже рация. Я слышу их на соседнем канале, когда они нажимают кнопку.

— Что вы видите?

Пауза подлиннее.

— Я вам расскажу по порядку, — сказал Заремба. — Я сижу тут с семи утра. В десять двадцать ко мне в кабину поднялся человек. Не наш. Сказал, что подача отменяется, велел поставить стрелу по ветру и ничего не трогать. Я спросил, кто велел. Он показал мне пистолет. — Опять молчание. — У него спрятан под курткой. Я поставил стрелу как он велел.

— Он ушел?

— Да. Внизу остались двое, на кровле, у лебедки. Стоят и смотрят по сторонам. Один с биноклем.

— Что происходит на этажах?

— На пятьдесят шестом подперта дверь в раздевалку. Стальной балкой снаружи, я ее сверху вижу через проем. Там сидят наши, вся бригада. Я слышал, как они стучали часа полтора назад.

Бердж отвернулся и сказал что-то по-польски.

— Сколько всего чужих людей? — спросил Локхарт.

— Я насчитал семь. Может, восемь. — Заремба помолчал. — Они ходят между пятьдесят восьмым и сорок первым. С ящиками. Носят вниз по временной лестнице, я вижу их в проемах, по одному пролету за раз.

— Что в ящиках?

— Не знаю. Деревянные, небольшие, по два на человека. Тяжелые, несут в обеих руках, у груди.

Локхарт посмотрел на меня. Я записывал.

— Мистер Заремба, — сказал я в микрофон. — Вы сказали, они между пятьдесят восьмым и сорок первым. Почему именно эти этажи?

— Потому что там пояс.

— Что?

— Пояс ферм, — пояснил Заремба. — Сорок первый и пятьдесят восьмой этажи. Там здание связано поперек, связи от ядра к наружным колоннам. Я эти этажи сам монтировал, полгода на них блоки подавал. Там сплошное железо.

— И они носят ящики туда?

— Сначала носили наверх, потом обратно вниз. Сейчас работают на сорок первом, я вижу по фонарям.

Локхарт опустил микрофон и посмотрел на часы.

— Мистер Заремба, — сказал он снова в микрофон. — Последний вопрос. Вы можете оставаться на месте?

Молчание было долгим.

— Нет, — сказал Заремба. — Вы это знаете не хуже меня, если хоть раз видели стройку.

— Объясните для протокола.

— С озера идет шквальный ветер. Я его вижу отсюда лучше, чем бюро погоды. Полоса уже за волнорезом, идет стеной, минут двадцать осталось. — Голос стал суше. — В такой ветер человеку в кабине делать нечего. Кран я оставлю, чтобы стрела сама шла по ветру, как флюгер, иначе его свернет. А сам я должен уйти вниз по мачте. Если ветер застанет меня наверху, я отсюда потом не выберусь.

Бердж кивнул нам.

— Сколько у вас времени? — спросил Локхарт.

— Я же говорю двадцать минут максимум. Потом я лезу вниз, черта с два я здесь останусь.

Я взял микрофон.

— Мистер Заремба, это Митчелл. Пока вы наверху и у вас есть время, следите за сорок первым этажом. Я хочу знать, сколько их там, с какой стороны они работают и когда они оттуда уйдут.

— Понял, — сказал Заремба. — Есть еще, чего вы не спросили.

— Говорите.

— Подъемник. Кабина на пятьдесят шестом этаже, я ее вижу. Дверь шахты открыта, в проеме стоит человек. Он там стоит уже час. — Пауза. — Наверх вы не поедете.

Локхарт повесил микрофон на крючок и повернулся к Берджу.

— Где лестница?

— Есть временная, в северо-западном углу. Идет от подвала до кровли. — Бердж провел ладонью по лбу. — Бетонные марши до двадцатого, выше стальные, с настилом. Перил местами нет.

— Сколько подниматься до сорокового?

Бердж посмотрел на нас, на нашу обувь и на наши пиджаки.

— Вам? — сказал он. — Минут сорок. И то если не останавливаться.

Корбин уже стоял в дверях вагончика с рацией в руке, ожидая, что ему скажут.

Локхарт вышел наружу и посмотрел вверх.

Ветер прижал стрелу крана, красные огни на оголовке качнулись вместе в одну сторону.

— Передай Каллахану, — сказал Локхарт Корбину. — Дословно. Бригада заперта на пятьдесят шестом, дверь подперта балкой, все девятнадцать были живы полтора часа назад. Чужаков семь или восемь, они вооружены. Работают на поясе ферм, сорок первый и пятьдесят восьмой этажи, носят ящики. Телефонный провод перерезан ножом. Подъемник блокирован, наверх только пешком. Крановщик через двадцать минут уходит вниз, потому что идет шквальный ветер.