Она сперва посмотрела на него, потом на меня. Пальцы продолжали держать край передника.
— Это что такое? — спросила она. Голос сразу стал жёстче. — За что? Двор тебе не достался, Виго помер, и никаких дел у тебя с ним больше нет. Тебе-то теперь какое дело? Или ты мне за уход платишь? За то, что я пять месяцев жаровые горшки по ночам меняла да кровь за ним отстирывала? Так я это не за деньги делала, кузнец, и платы мне за это ни от кого не надо, а от тебя и подавно. Забирай.
— Виго сам назвал эту сумму, — ответил я. — Двадцать золотых за двор. Двор остался цеху, зато клеймо он передал мне. Свою руку, как это называется в уставе. Значит, я плачу за клеймо. Деньги его, и отдать их, кроме тебя, некому.
Берта медленно отпустила передник. Взяла кошель обеими руками, словно там лежала тяжёлая деталь, для которой требовалось найти опору. Монеты звякнули. Она сразу поставила кошель обратно, будто обожглась, потянула завязку, заглянула внутрь и долго смотрела на жёлтый блеск монет, не моргая.
— Тут что, двадцать золотых? — спросила она шёпотом, хотя в доме, кроме нас и Мартена у печи, никого не осталось. — Ты хоть знаешь, сколько это за Валом, кузнец? Я всю зиму по дворам ходила, медь мешками таскала. Всё продала, кузнец, всё до нитки: двор свой, дом, инструмент, подбой, приданое, праздничную пряжку. И то на его бумагу еле наскребла, и близко столько не было, сколько тут лежит. Всю зиму, слышишь?
— Знаю, — ответил я. — И он знал, когда называл цену. Ты тогда рядом стояла и ругалась, что сперва пусть выживет. Я только отдаю то, что он попросил.
— Он бы ругался. — Берта провела большим пальцем по завязке. — Сказал бы, что двор ты не получил, а клеймо ему ничего уже не стоит. Потом торговался бы, пока сам не забыл, с чего начал.
— Пусть бы ругался, я бы послушал, — ответил я тише и постарался, чтобы это прозвучало помягче. — А цену всё равно менять не стану. Это его слово, Берта, не моё.
Она коротко вдохнула, и лицо вдруг смялось. Я ожидал новых возражений, однако Берта прижала кошель к груди и произнесла совсем тихо:
— Подбой выкуплю. Первым делом подбой. Мой ещё у медника возле Рудной пристани, если не перепродал. Рукоять там треснутая, я сама новую посажу. Виго всё говорил, что без подбоя я будто без второго пальца… говорил…
Последнее слово распалось. Берта согнулась над столом, упёрлась лбом в доску и заплакала в голос. До этого она держалась возле тела, у могилы и под взглядами соседей. Сейчас у неё в руках лежали деньги, и первое, о чём она подумала, был подбой. А следом, наверное, и то, что смотреть, как она сажает на него новую рукоять, и ругаться, что не так обтёсано, Виго уже не будет. Похоже, только здесь, над кошельком, до неё по-настоящему дошло, что его больше нет.
Мартен подошёл ко мне, взял за локоть и повёл к двери. Сделал это мягко, хотя пальцы у старика были крепкие.
— Иди, мастер, — сказал он у порога, прикрывая собой стол. — Тут уж я. Дальше ей чужие глаза без надобности. — Он помолчал, потёр ладонью щетину и добавил уже тише, глядя на меня снизу вверх: — Щедрый ты человек, кузнец. Шибко щедрый. Я полвека за Валом живу, а чтоб человек мёртвому долг отдавал, да ещё такой, который с него никто и не спросил бы, таких я ещё не видал.
Я кивнул, не зная, что на это ответить. Щедрым я себя не чувствовал. Если честно, я вообще об этом не думал: отсчитал монеты, как отсчитывают плату за работу, и положил на стол. Для меня двадцать золотых сейчас были деньгами, без которых я обойдусь, а для Берты они оказались целой жизнью. Эту разницу я заметил только сейчас, по лицу Мартена, и от этого стало немного неловко.
Во дворе уже стемнело. Соседняя плавильня окрашивала железную стену багровым, над штабелями стлался дым. Алекс и Торн собирались идти со мной в Пояс. Ульф решил остаться до утра: Берта одна, Пых уже обжил корзину, да и великан всё равно не бросил бы человека в пустом доме после похорон.
Я вспомнил об Эйре и решил, что сперва отнесу гвоздь Крепина к Дому Цехов, а к ней приду уже после. Мысль сразу зацепилась за собственное слово «после». Несколько дней назад Эйра спросила, зачем я вообще ищу пропавшего Виго, а потом с обидой бросила, что была уверена: я пойду прямее. Тогда я толком не понял, о чём она. Сейчас, кажется, понимал: всякий раз между мной и разговором с ней вставало ещё какое-нибудь дело, и каждое казалось важнее того, что можно было сказать вечером в комнате.
Гвоздь Крепина давил на карман. Сейчас я всё равно выбрал его.
* * *
Морру мы перешли по Кожевенному мосту. Торн ещё днём, вернувшись с Крепином, рассказал, что оцепление сняли: списков больше не сверяют, у западного схода остались двое стражников, и те собирают мостовой медяк да зевают. Кого вчера искали с фонарями, так и не выяснилось. Я отдал три медяка за троих, стражник скользнул взглядом по лицам и махнул рукой, так и не поднявшись с чурбака. Под настилом тяжело шла ночная вода, выше по течению скрипели мельничные колёса.
С моста мы спустились в Подол и оттуда поднялись в Пояс пешком. Торн шёл медленно из-за щиколотки, хотя помощь отвергал одним взглядом. Алекс окончательно проснулся и теперь молчал, прижимая короб к боку. Когда показалась улица «Трёх Балок», я остановился.
— Ты куда? — спросил Торн.
— Пройдусь до Медного Ряда, — ответил я. — Одно дело осталось. Вернусь скоро, ложитесь без меня.
— Возьми меня. — Он поправил перевязь на культе и добавил после короткой паузы: — Не затем, чтобы удерживать. Хочу посмотреть.
— Это дело я хочу сделать один, Торн, — сказал я. — Не обижайся. К тому же с твоей ногой тебе сейчас лучше на кровать, чем по ночным улицам.
Торн склонил голову, словно прислушивался к камню под мостовой. Потом усмехнулся одним углом рта.
— Так я и думал, — сказал он. — Гвоздь-то старика ты не для кармана забирал. Ладно, северянин. Только если к рассвету не придёшь, скажу Эйре, куда ты свернул. Вот это уже будет моя работа, и тут ты мне не указ.
Алекс перевёл взгляд на мои руки, потом на карман. Он стоял у могилы и видел, куда я убрал гвоздь Крепина. Связь между нашими Системами сейчас молчала, однако рыжему хватало обычных глаз.
— Бирка при тебе? — спросил он.
Я коснулся шнурка под рубахой. Медная пластина Дома Сильных висела на месте. Бирка подтверждала восьмую ступень, хотя тело уже поднялось на девятую. Даже старая запись давала страже достаточно причин задавать вопросы.
— При мне, — сказал я, отпуская шнурок.
— Тогда помни, что по ней тебя найдут первым, если там что-нибудь случится, — сказал он негромко. — Отговаривать не стану. По лицу вижу, что ты уже что-то решил.
Он вошёл в гостевой дом. Торн постоял ещё мгновение и последовал за ним, заметно припадая на ногу. Я повернул к Медному Ряду.
Ночью ремесленный квартал звучал иначе. Днём здесь сталкивались сотни молотов, из ворот выкатывали телеги, мальчишки таскали уголь и воду. Сейчас отдельные дворы ещё гудели за закрытыми ставнями, однако большая часть кузниц погасла. Ночной сторож шёл впереди и раз в несколько десятков шагов бил колотушкой. Дерево отзывалось сухо, затем улица снова затихала.
Дом Цехов занимал почти целый квартал. Над крышей поднимался каменный фронтон, треугольная стена над входом, и на нём был высечен большой каменный молот. Вокруг него кольцом шли клещи, зубила, резцы и прочий инструмент разных цехов, вырезанные так, что рукоять одного упиралась в другой. Днём этот знак было видно с конца улицы, а сейчас он чернел на фоне мутного неба. Вход открывался под широкой аркой. По сторонам стояли каменные мастера и держали перед грудью свои изделия. Днём на истёртых ступенях толпились просители с бумагами, образцами и платой за рассмотрение. Сейчас ступени были пусты.
Поднялся до дверей. За пазухой лежали лист передачи клейма и выписка Аврелия с настоящим часом смерти Виго. Утром я собирался предъявить их Ланцо. Он откроет устав, найдёт подходящую строку и, вероятно, велит ждать Совета, пока двор окончательно уйдёт кому-нибудь из его своих. Бумаги, как мне казалось, всё-таки могли сработать. Тимка Сухарь, младший секретарь Дома, уже однажды тайком помог нам с прошением. Если он и теперь впишет мои листы в книгу входящих тем числом, каким я их принесу, тихо спрятать их в архив будет труднее. А если Аврелий, писарь из Приказной Избы, не отступится от своей записи, когда к нему придут люди Ланцо, то у цеха окажутся две разные даты смерти Виго, и объяснять это расхождение придётся уже им. Слишком много «если», конечно. Я не отказывался от этого пути. Просто сегодня хотелось оставить здесь вещь, которую старший писец не сможет переписать вчерашним числом.
