Утром, за плавильней у дома Берты, мы пытались установить правила для этой техники. Алекс потребовал согласия больного при лечении и велел заранее понимать, куда денется взятая Ци. Третье правило он тогда оставил на потом. У лодки впереди скрипнула уключина, и я дождался, пока звук уйдёт по воде.

— Помнишь, утром за плавильней ты придумал два правила, а про третье сказал, что додумаем потом? — начал я, глядя ему прямо в глаза. — Так вот, Алекс, третьего не будет. Я знаю, что ты хотел им запереть. Сегодня на кладбищенской дороге я решил сам, и если придётся, решу так же снова. Давай на этом и закончим. К этому разговору я возвращаться не хочу, ни завтра, ни через месяц.

Он повернулся ко мне всем корпусом, и я приготовился к обвинению. Имел полное право. На Иль-Ферро, когда его Система подсказала ему усыпить Сольфара составом из Скверны, обвинял именно я. Говорил, что есть вещи, которые не делают ни ради какой цели. Тогда мы поссорились так, что он ударил меня и ушёл. Теперь я сидел перед ним и почти слово в слово защищал то, за что когда-то его осуждал. А он молчал.

Алекс отвёл глаза к воде. Лодка шла медленно. Молчал он, наверное, с полминуты, а мне показалось, что гораздо дольше. Я слышал, как Торн осторожно меняет положение больной ноги, чтобы не задеть борт. Алекс наконец произнёс:

— Знаешь, Кай, я ведь тебя понимаю, — сказал он тихо, и упрёка в его голосе я так и не услышал. — Лучше, чем мне хотелось бы. На острове ты мне сказал, что есть черта, за которую нельзя. Я тогда решил, что мы с тобой стоим по разные стороны от неё и так и останемся. А сейчас сижу в этой лодке и вижу, что мы, кажется, стоим совсем рядом. Не думал, что так выйдет.

Я не нашёлся, что ответить. Готовился защищаться, а защищаться оказалось не от кого. Странная вышла штука: я считал, что из нас двоих опасен именно он, с его Системой, которая тянет к Скверне. А теперь он сидел рядом и спокойно говорил, что понимает меня. От этого было и легче, и почему-то тревожнее любого крика. Я кивнул. Он кивнул в ответ и отвернулся к Заречью.

Над Заречьем ещё стояла ночь. Мельничные колёса не останавливались и в темноте: я слышал, как они скрипят где-то впереди, поднимая Морру в ковшах. Дальше между крышами рыжими пятнами светились топки плавилен, которые здесь не гасят до утра, и дым от них стлался низко. Где-то там, за Земляным Валом, стоял дом, в котором Виго пролежал пять месяцев. Энрике направлял первую лодку к причалу. Берта держала ладонь поверх одеяла у груди Виго. Ульф сидел рядом с ней, а Пых слабо тлел у него на плече. Наше сопряжение оставалось тихим.

Я посмотрел на свои руки. В темноте их почти не было видно, только отсвет топок с берега ложился на пальцы. Я и без света знал, что там: мозоли под пальцами, старая полоса ожога у запястья, земля, которую ещё не отмыл после могилы. В кармане шляпка гвоздя давила на бедро. За пазухой лежала выписка с настоящим часом смерти Виго и лист, на котором он успел передать мне своё клеймо.

Где-то высоко в Поясе Эйра, наверное, уже прочла мою записку: я обещал вернуться, как только смогу. Теперь мы возвращались в Заречье с телом мастера. Во мне оставались две чужие стихии, а у причала ждал берег, где Виго предстояло похоронить. Я удерживал клеймо в ладони, пока лодка не коснулась дерева.

Серый свет над малыми плавильнями появился раньше солнца. Ночь ещё держалась между угольными штабелями, топки дышали багровым, а крыши уже проступили из темноты мокрыми ломаными спинами. Мы добрались до дома Берты незадолго до этого часа. Кобыла Мартена с телегой ждала у сторожа на складе Пьетро, как старик и договаривался перед переправой, поэтому от причала Виго везли уже на соломе, через спящие дворы, а у дома внесли на руках и уложили на прежнюю лежанку у стены. С тех пор никто толком не спал. Люди двигались по комнате, выходили во двор, возвращались с вёдрами и полотном, и всякий раз я поднимал голову, будто ожидал, что Виго сейчас хрипло потребует хлеба или начнёт спорить с Алексом насчёт проводника. Лежанка молчала.

Когда посветлело, Мартен отпер свой сарай возле плавильной стены и начал вытаскивать инструмент. По ходу дела он рассказывал, что сторож на складе сберёг телегу, как обещал, хотя за ожидание взял два медяка и полночи жаловался на сырость в колене, потом зачем-то вспомнил, что у кобылы расшаталась подкова. Говорил он торопливо и обо всём подряд. Мне показалось, старику просто не хотелось, чтобы разговор повернул к тому, для чего сейчас понадобилась пила.

— Доски с навеса моего возьмём, — сказал он, подпирая плечом перекошенную дверь сарая. — Других сухих на весь двор не сыщешь, а к лесопилке бежать поздно, к полудню гроб нужен. Те, что сверху, ещё крепкие. Нижняя слева подгнила, её на растопку пустим. Я этот навес лет пять назад ставил, думал, на одно лето, покуда денег на добрую крышу не соберу. Так пять лет и простоял, а на добрую крышу я до сих пор не собрал.

Я подошёл к навесу и положил ладонь на первую доску. Здесь мы с Алексом делали проводник. Вода тогда текла с кровельного железа возле самого верстака, ручник Виго лежал на наковальне, а медная трубка застряла в волочильной пластине и едва не сложилась внутри. Если считать от той протяжки, не прошло и полутора суток. Я пересчитал дважды и всё равно не поверил: Часы Строителей отбивали каждый час исправно, а в эти полтора дня как-то уместились ночной бой с Раймо, мой прорыв на девятую ступень, дорога с умирающим Виго через Морру и его смерть у двери Приказной Избы.

Поддел гвоздодёром край доски. Железо вошло под шляпку, дерево хрустнуло и медленно отпустило гвоздь, покрытый рыжей ржавчиной. Рядом Мартен работал пилой, коротко и зло, будто каждая заевшая щепа была виновата лично. Через несколько минут руки нашли обычный порядок. Я снимал доски, очищал их от старого железа и складывал на сухой участок. Ульф переносил их к стене. Мартен отмерял длину верёвкой, проводил углём черту и пилил. Работа занимала голову ровно настолько, чтобы мысли не лезли друг на друга.

Торн сидел на перевёрнутом коробе возле калитки и заново перевязывал щиколотку. Цепь протёрла кожу глубоко, за ночь края раны успели стянуться благодаря его Закалке, однако сапог всё равно садился плохо. Он натянул его, попробовал поставить ногу, поморщился и поднялся.

— Пойду в Ряд, — произнёс он, затягивая ремень на культе зубами и левой рукой. Голос после плена стал тише, хотя нет, дело, пожалуй, было в этом утре. — Крепину скажу, что Виго помер и что хороним нынче. У старика для него гвоздь припасён, он мне сам показывал, когда я у него левой рукой учился. Выковал, говорит, ещё пять месяцев назад, как слух про смерть пошёл, да так в ящике и держит. Пусть теперь сам решает, понесёт его сюда или в огонь бросит.

Он говорил о Крепине ровно. Это ровное звучание настораживало сильнее брани. Старый мастер принял Торна к себе во двор, а потом отправил за выдуманной оправкой к водокачке, где люди Раймо устроили засаду. Торн выбрался сам, босой и с цепью на ноге. В Глубоких Рудах такие долги помнили долго.

— Вчера на Кожевенном мосту стража лица по спискам сверяла, — напомнил я, выпрямляясь над доской и отряхивая с ладоней ржавую труху. — Если оцепление ещё стоит, иди нижним перевозом, к Руджеро. Дольше выйдет, зато никто тебе фонарём в лицо светить не станет.

— Сперва на мост погляжу, — отозвался Торн, пробуя ногу в сапоге и морщась. — Коли там опять толпа с дощечками, к лодочникам сверну. К полудню обернусь, если старик согласится идти. Не согласится, так один вернусь, мне его уговаривать не с руки.

— Если откажется, силой не тащи, — попросил я. — Пусть сам решает, идти ему сюда или нет.

Торн посмотрел на меня, и один глаз под заживающим синяком прищурился.

— Я людей за пояс не таскаю, северянин. Особенно стариков, которые сами выбрали, куда им идти.

Он задержался ещё на миг, и я поймал себя на том, что приглядываюсь к нему внимательнее обычного. Лицо под синяками ничего не выражало, только челюсть была сжата так, что под кожей ходил желвак.