И тут перед глазами встала Круглая площадь в Короне, о которой в городе говорили на каждом углу: через несколько дней там будут чествовать Брока с его Солнечной Цепью. Огромный круг белого камня, залитый солнцем так, что больно смотреть, тысячи людей в праздничном, и где-то над всем этим старик, которому хочется прожить ещё сто лет. А может, и двести. Ради этого у колодца лежали Бартоло с Тито, а Щепка забивался за наковальню в горящей кузне.

И вот тогда пустота внутри наконец чем-то заполнилась. Это была злость, только холодная, без того жара, к которому я привык у горна. Дыхание само стало глубже и медленнее, как перед тяжёлой работой, а руки на столе лежали совершенно спокойно. Так я не злился никогда. Даже на Брока после баркаса, даже на Конрада, от которого мы бежали через полконтинента.

Пять лет я считал Бухту самым тихим местом на свете. Мы спрятались там от барона Конрада, и я верил, что до рыбацкой деревни, где даже стражи своей нет, никакая большая война не дотянется. Дотянулась, как только кому-то наверху понадобились лодки и люди. Выходило простое и очень неприятное правило: тихо бывает только там, где кто-то достаточно сильный не пускает беду на порог. В Бухте такого человека не нашлось. Бартоло с Тито попробовали и легли у колодца. Будь я там со своей нынешней силой, королевский начальник, может, и не решился бы поднять факел над сушильнями.

Я вспомнил удовольствие, с которым на кладбищенской дороге забирал Ци молодого наёмника. Он рассказал всё, что знал, просил отпустить его и всё ещё мог уйти. Гибель Бартоло и Тито ничего в том решении не меняла. Однако теперь, думая о силе, я видел Щепку за наковальней горящей кузни. Я очень хорошо понял, куда хочу прийти с этой силой. Сначала нужно было довезти Виго домой и предъявить Ланцо его последнюю волю. Дальше дорога вела к людям, державшим Сердце Владыки. К ублюдкам, что устраивают такое.

— Постой, Энрике, — окликнул я, когда он уже сделал шаг к двери.

Он обернулся. Я достал кошель, вынул золотой и положил на стол, рядом с его недоправленным веслом. Монета легла жёлтым пятном на тёмном дереве, и за соседним столом кто-то сразу замолчал и покосился в нашу сторону. Я понимал, что делаю. Для речника, который гребёт за медяки, золотой был деньгами на годы вперёд, если тратить с умом.

— С Руджеро за перевоз я сам рассчитаюсь, — сказал я, пока он не успел ничего подумать. — А это тебе и Щепке. Снимите угол по-человечески, купи ему одежду, еду, чтобы он у старухи на шее не сидел. И сам живи на это, пока своё дело не найдёшь.

Энрике смотрел на монету и не двигался. Потом медленно сел обратно на скамью. Кадык у него дёрнулся, он поднял на меня глаза, и я впервые за весь разговор увидел в них того парня из Бухты, который когда-то брал у меня крючки в долг.

— Маэстро… — Голос у него сорвался, и он начал сначала, тише. — Ты хоть понимаешь, сколько это? Я за такие деньги лодку бы купил. Свою, о которой в Бухте тебе все уши прожужжал. — Он накрыл монету ладонью, но брать не стал, просто прижал к столу, будто она могла укатиться. — Себе не возьму, не могу я у тебя брать. А Щепке возьму. На него всё и пойдёт, до последнего медяка, слово даю. Себе я на весле заработаю.

Спорить я не стал. Энрике завернул монету в угол чистой тряпицы, крепко завязал узел и убрал свёрток под рубаху. Я узнал его старую привычку: в Бухте он так же вязал шнур на мешке с уловом, проверяя узел двумя пальцами.

— Могу сейчас сходить за ним, — предложил Энрике, приглядываясь ко мне. — Старуха близко живёт. Он проснётся, конечно. Зато увидит тебя.

Я провёл большим пальцем по ладони. Следов от ногтей молодого наёмника на коже уже не осталось, хотя он цеплялся за моё запястье, пока я держал его грудной узел, и тяжесть той руки я помнил ясно. Если разбудить Щепку, он вцепится в меня так же, как вцепился в Энрике у баржи, и я обниму его этими самыми руками. Сегодня я на это решиться не мог. Хотелось сначала хотя бы отмыть с рукавов кладбищенскую землю и прийти к мальчишке днём.

— Сейчас лучше помоги нам перебраться через Морру, — попросил я. — А к Щепке я приду сам, днём. Скажи только точно, где эта старуха живёт, чтобы я не бродил по всему Рыбному концу.

— От коптильни у воды вторая улица вверх, — ответил Энрике, чуть подумав. — Третий двор по левую руку, дверь синей краской мазана, облезлая уже. Бабку Терезой зовут. Спросишь Щегла с мальчишкой, там все знают.

Энрике нахмурился. Видимо, хотел спросить почему; он слишком хорошо помнил, как мальчик бегал за мной по кузне. Вопроса не последовало. Он направился к двери, на ходу подхватив со стола недоправленное весло. Снаружи его свист прошёл над причалом, короткий, речной, и с дальнего берега почти сразу ответили.

Руджеро пришёл раньше, чем я рассчитывал. Он посмотрел на телегу, узнал Берту и снял шапку. Про цену он даже не заговорил, только попросил не торопиться, когда будем переносить Виго: настил у воды низкий и скользкий. Запасное весло он привёз и молча отдал Энрике. Тот вытащил из-под навеса свою лодку, столкнул на воду и подвёл к самому краю настила; Ульф помог уложить мастера между собой и Бертой, после чего укрыл его одеялом. Мартен устроился у них на носу, прижимая к груди футляр с векселем, и вполголоса сказал Берте, что его кобыла с телегой ждут у сторожа на том берегу: до дома Виго поедет по-людски. Пых сидел у великана за воротом. Я почувствовал через сопряжение слабое тепло зверька и оставил его там, где он устроился. Энрике встал на корму с новым веслом: лодку с Виго повёз он.

Возчик попрощался у свай. Лошадь послушно потянула пустую телегу прочь, колёса застучали по настилу и вскоре стихли за складами. Во вторую лодку со мной сели Алекс и Торн. Руджеро встал у вёсел, подождал, пока обе лодки отойдут от берега, и вывел нас на течение.

Выше по течению над Моррой висел Кожевенный мост. На нём всё ещё горели фонари оцепления. Я смотрел, как их свет ложится на воду возле каменного быка и обрывается раньше наших лодок. Кто приказал поставить стражу со списками, я так и не выяснил. Вечером мы повернули от этого моста с живым Виго и потеряли время на обход. Теперь его везли по той же реке, укрытого одеялом с головой. Я отвернулся к восточному берегу, где над плавильнями ещё держался ночной дым.

Алекс сидел рядом, обхватив лекарский короб коленями. Какое-то время он смотрел на воду, затем заговорил так тихо, что Руджеро на корме вряд ли мог разобрать слова:

— У тебя внутри чужое. Два потока. Я почувствовал их у Избы, когда ты подошёл к телеге. Сначала подумал, что это след после боя, потом увидел, как они держатся возле твоих костей.

— Знаю, — ответил я, не поднимая глаз от тёмной воды. Врать ему смысла не было: наша связь всё равно донесла бы до него ложь раньше, чем я успел бы её договорить.

Мы молчали, пока фонари моста медленно уходили за корму. Вода плескала о доски возле борта; впереди Энрике выровнял свою лодку, чтобы её меньше качало на течении. Рассказывать ему о наёмниках я не собирался. Это было моё решение, моя дорога, и отчитываться за него я никому не был должен, даже Алексу. Спросит — отвечу. Сам начинать не стану.

— Они могли выжить после схватки? — спросил он наконец, по-прежнему глядя вниз. — До того, как ты взял их Ци.

Я повернул голову к первой лодке. Берта склонилась над Виго, поправляя край одеяла. Торн сидел возле меня и смотрел вперёд; под плащом у него чуть шевельнулась культя.

— Первый умирал, ему рёбра в лёгкое вошли, тут бы и ты не вытащил, — сказал я и заставил себя не отводить глаз. — У второго была сломана рука, и всё. Он мог жить.

Алекс поднял взгляд. В нём ещё оставалась вся бессонная ночь у проводника и пустота после смерти больного, за которого он боролся до последнего. Он подождал, давая мне возможность сказать остальное. И я сказал, ровно, так, как рассказывают, сколько угля ушло за смену: наёмник назвал место, где их нанимали, попросил отпустить его, а я применил Изъятие и забрал всё. Про удовольствие тоже сказал, коротко. Уже договаривая, я заметил, что ни разу не попытался оправдаться, даже словечка вроде «пришлось» не вставил. Мне это и не требовалось. Вот это спокойствие меня и кольнуло лёгкой тревогой.