Он долго разглядывал меня, прежде чем ответить. Когда я знал его в деревне, Энрике мечтал уйти в большое море и называться капитаном Моранти. Он был лучшим ныряльщиком Бухты и считал, что одной рыбачьей лодки ему на жизнь мало. Сейчас на столе перед ним лежало обрезанное весло: похоже, он правил треснувшую рукоять даже в кабаке.

— После попыток охоты я вернулся домой, — произнёс он, садясь. Он говорил быстрее, чем двигался, и через несколько слов запнулся. — Копил на лодку. Потом королевские корабли пошли по берегу. Им требовались лодки под флот и люди на гребные баржи. Сами они это «жатвой» называли.

Я сел напротив. За столом пахло речной смолой, въевшейся в его одежду. Весной мужа Джулии, кожевницы из Заречья, тоже забрали на баржи по военному приказу; с тех пор она искала его по спискам. Я хотел спросить Энрике, не встречал ли он на баржах кожевника из Заречья, и удержал вопрос. Сперва мне нужно было понять, что произошло в Бухте.

— Бартоло, староста наш, — продолжил Энрике, глядя на рукоять весла. — Лодки не отдал. Сказал, рыбакам без них детей нечем кормить. У колодца стояли, там и говорили. Тито вышел из кузни с молотом, встал рядом. Ты помнишь, как он на Бартоло ворчал за всякую мелочь? В тот день молчал. Королевский начальник велел обоим отойти. Бартоло остался на месте.

Энрике провёл пальцем по трещине в дереве. Я вспомнил широкую руку старосты на краю стола в «Трёх Волнах», его привычку дослушивать человека, прежде чем ответить. Тито при нашем расставании пожал мне руку неловко, слишком крепко; после многих лет вражды мы оба тогда учились говорить спокойно. Я попросил его взять Щепку в ученики, и он согласился. Уезжая, я думал, что без меня Тито рано или поздно снова запьёт и тихо угаснет в своей холодной кузне. Но что он выйдет к колодцу с молотом защищать деревенское добро, мне бы и в голову не пришло.

— Что было дальше? — спросил я, хотя по его лицу уже всё понял.

Энрике на миг зажмурился, потом продолжил уже ровнее:

— Я тогда был у сушилен. Увидел дым со стороны площади. Сначала подожгли рамы, чтоб люди разбежались, а огонь перекинулся на крыши. Ветер с моря в тот день шёл крепкий. Детей потеряли, Кай. Я поимённо всех не знаю и говорить тебе наугад не стану. Марина вывела своих и ещё нескольких малых в оливковую рощу. Она жива, когда я уходил, была жива. Доменико ходил в море и вернулся к пожару уже под вечер. Нору после того видели на северной дороге; куда она добралась, мне никто сказать не смог. Бартоло и Тито мертвы. И много кто ещё… половина деревни, наверное.

Я слушал и пытался увидеть Бухту такой, какой оставил её: лодки у причала, рамы сушилен с рыбой, тропу вверх по каменистому уступу к кузне. Картинка не складывалась. Стоило представить площадь у колодца, и на месте людей вставал серый дым, такой густой, что сквозь него не различить ни одного лица. Марина выжила, за это можно было ухватиться. Про Нору, старую целительницу, которая умела найти лекарство в самой бедной траве, Энрике больше ничего не знал.

Внутри при этом было странно пусто. Я ждал, что сейчас накатит боль, как накатывает, когда узнаёшь о смерти знакомых людей, а её всё не было. Была тяжесть, будто на грудь положили мешок мокрого песка, и сердце стучало громче обычного, я слышал его в ушах поверх гомона кабака. И тут я вспомнил про Щепку. Тихий цепкий мальчишка, который схватывал всё с первого показа и через полгода уже по цвету металла подсказывал мне, когда пора вынимать заготовку. Перед отъездом я сам отдал его Тито, решил, что у старого кузнеца в тихой деревне ему будет спокойнее, чем рядом со мной.

— А Щепка что? — спросил я и сам услышал, как сел голос. — Пьетро ведь после меня у Тито в учениках был.

Энрике поднял глаза. Впервые с начала разговора в них появилось что-то похожее на прежнее упрямство.

— Жив. Я нашёл его в твоей кузне, в «Солёном Молоте». Он туда полез, когда крыша уже дымила. Забился за наковальню и думал, что там огонь его не достанет. Мальчишка ведь с малых лет считал её самым крепким местом в Бухте. Я вытащил его через задний навес. Когда нас погнали на баржу, он вцепился в меня так, что пальцы еле разжал; я назвал его младшим братом и взял с собой. Теперь он спит у старухи на Рыбном конце, отсюда рукой подать.

Щепка был жив. Я перевёл взгляд на блестящую полосу ожога у Энрике на шее и только сейчас понял, где он её получил. Потом посмотрел на свои ладони, лежавшие по краям стола. В Бухте мальчик однажды обжёг босую ногу упавшей заготовкой и всё равно довёл свой первый гвоздь до конца. Тогда я отругал его за босые ноги и похвалил гвоздь, и он потом неделю ходил хромой и очень гордый. Сейчас мальчик спал в нескольких улицах от меня, и мне понадобилось усилие, чтобы не встать сразу.

Мы оба замолчали. Кабак вокруг жил своей жизнью: за соседним столом стучали кости, хозяин ругал мальчишку за разбитую кружку, кто-то у двери громко смеялся над своей же шуткой. А за нашим столом было тихо. Я сидел и чувствовал, как тяжесть расползается всё шире, и разные куски этого дня сами собой складываются вместе: Виго на соломе, двое в яме у Костницы, дым над Бухтой. Боли я так и не чувствовал. Вернее, головой я понимал, что она где-то там есть, только достать её не мог, как не можешь нащупать занозу, которая ушла глубоко под кожу.

— Как вы добрались до столицы? — спросил я, возвращаясь к словам Энрике о барже. — Вас сюда привезли по военной поре, значит?

— Гнали вверх на гребле, потом у пристани списали, — ответил он. — Я с берега Лиги, бумаги у меня оттуда. Тут с такими сейчас через городские ворота дорога закрыта. Щепку старуха приютила, а я стал ходить с речниками. Руджеро меня взял: руки у меня на весле годные, да и воду я читаю. Ты кого-то перевозить собрался?

Я рассказал ему о Виго — коротко, насколько хватило голоса. Энрике снял ладонь с обрезанного весла и некоторое время смотрел мимо меня, в сторону двери. Потом объяснил, что его собственная лодка лежит тут же, под навесом у причала, только весло треснуло, он его как раз и правил. На треснутом весле, да ещё с мёртвым, на течение он выходить не станет, да и одной лодки на всех нас мало. Руджеро он свистнет с причала: тот на другом берегу, но по воде свист далеко слышен, и запасное весло Руджеро привезёт с собой. Он уже поднялся, но задержался возле стола, будто вспомнил ещё одну подробность и решал, стоит ли её произносить.

— Кай, а колодец в Бухте целый остался, — сказал он тихо, не глядя на меня. — Вокруг всё погорело, а он стоит. И цепь твоя на вороте висит, ведро на ней так и болтается, как в тот день бросили. Я перед баржей мимо шёл, видел. Только воду из него брать уже почти некому было.

Цепь для этого колодца мы с Ульфом ковали тайком, когда Тито не справился с заказом Бартоло и деревня осталась без воды. Благодаря этой цепи Бухта снова пила, а Тито смог вернуться к работе и взять Щепку в ученики. Железу конечно огонь сушилен ничего не сделал. Виго совсем недавно говорил мне о своём горне в Медном Ряду: клал его сам и радовался, что печь переживёт хозяина. Выходило, так оно и бывает. Я смотрел на трещину в весле Энрике и чувствовал, как холодеют пальцы. Людей у того колодца я знал по именам: кто приходил за водой затемно, кто ругался из-за очереди, чьи дети висли на краю сруба, пока матери не видят. Теперь я знал, кто из них остался лежать там, под цепью, которую я сковал.

Энрике стоял у стола и молчал. Я тоже молчал. А в голове само собой начало складываться то, что до сих пор лежало по разным углам этого дня.

Король Теодорик прежде жил для меня далеко, за стенами Зимнего Дома, и занимался обрядом ради собственной жизни. Из-за его охоты на Сердце Владыки, Ядро Левиафана, Брок убил шестерых моих людей и увёл добычу к альдорийскому флоту. Люди Дома Патрициев заранее готовили для Ядра оправу; тайный заказ разорил Виго. Теперь флот забрал лодки у Бухты и убил тех, кто отказался их отдать. Я не знал, чей именно приказ дошёл до деревни и кто велел поджечь сушильни. Ответы на эти вопросы ещё придётся искать. Мне пока хватало и того, что я знал: корабли шли за Сердцем для короля, и всё остальное — и лодки Бухты, и разорение Виго — тянулось за ними одной верёвкой.