Внутри Избы пахло погасшим фитилём. Аврелий зажёг свечу от уголька в закрытом светильнике и поставил её на стойку, затем нашёл нужную книгу. Я остался у порога, откуда видел и телегу, и его рабочее место. Берта назвала приметы тихо, одну за другой, будто перечисляла инструмент в ящике. На левой руке у Виго один палец сросся криво после лопнувшей заготовки, и он обычно поджимал его, когда показывал работу чужим. Через всю правую ладонь шёл широкий рубец от старого ожога — тот самый, который Виго сам протягивал десятнику на Подоле, когда доказывал страже, кто он такой. И ещё на левом плече, под рубахой, темнело пятно въевшейся окалины: в молодости, по словам Берты, он неудачно принял на плечо раскалённую полосу и потом смеялся, что железо поставило ему своё клеймо раньше цеха. Аврелий вышел со свечой, взобрался на подножку телеги и попросил её развернуть кисть мастера. Смотрел долго. Потом взял руку за запястье, нащупал утолщение у основания пальца, повернул другую ладонь к огню и провёл пальцем вдоль рубца. Берта сама отвела ворот рубахи с плеча. Аврелий задержал свечу над тёмным пятном и только тогда кивнул.

— Я запишу все три, — сказал он Берте. В голосе не было прежней поспешности. — Ваше свидетельство тоже потребуется. И остальных попрошу войти по одному, чтобы потом никто не объявил, будто всех сразу научили одним словам.

Писал он медленно. Я перешёл от порога к стойке и видел, как на чистой странице появляется имя Виго, а следом — признание Аврелия в собственном отказе. Он указал первое обращение у двери сразу после вечернего боя. С часом смерти пришлось повозиться. Алекс сидел возле Виго всё время моего отсутствия и вспомнил, что Часы отбили следующий удар, когда мастер ещё диктовал, а сердце остановилось вскоре после оттиска. Аврелий занёс этот порядок событий без лекарских подробностей. Затем посыпал чернила песком и по очереди позвал свидетелей.

Ульф старательно поставил крест. Писарь попросил подтвердить его знак ещё на листе о выдаче тела, и великан вывел второй так крупно, что задел край строки. Аврелий оглядел его работу, поправил бумагу и продолжил писать. Возчик вошёл последним; он вытер ладонь о кафтан, прежде чем взять перо. Ему было нечего выигрывать от наших цеховых дел, и я с неожиданной благодарностью смотрел, как он с трудом выводит своё имя.

Аврелий переписал запись на отдельный лист. Печать Избы легла внизу рядом с его подписью. Он добавил, что тело Виго выдано близким, Берте-клепальщице. Убрав печать, писарь задержал пальцы на краю страницы.

— Теперь у вас есть час, когда он умер, — сказал он. — За этим часом стоит моя книга. Если кто станет спорить, пусть приходит сюда и открывает её при мне.

Берта впервые с нашего возвращения посмотрела ему прямо в лицо.

— Придут, не сомневайся, — произнесла она глухо. — Потому мать увези нынче же, до света.

Аврелий кивнул. Я сложил выписку с листом диктовки, пряча их глубоко за пазуху, чтобы сырость не добралась до чернил. На ладони осталось клеймо. Завтра с ним нужно идти к Ланцо. Для записи передачи придётся снова подняться по истёртым ступеням Дома Цехов и говорить с людьми, которые при жизни Виго уже решили судьбу его двора. Я прикинул, какие бумаги им покажу сперва, где попрошу открыть книгу. Просить разрешения на чужую волю я не собирался. У меня были распоряжение Виго и честная запись о последнем часе его жизни. Их я и предъявлю.

Аврелий погасил свечу и запер Избу. На дороге он коротко поклонился Берте, прижал бумаги к груди и пошёл к предместью, где лежала его мать. Шаги сперва звучали торопливо, потом сделались ровнее. Он больше не оглядывался.

Я подумал, что тело Виго можно оставить на погосте до утра. Тут сразу нашлись бы люди для могилы, книга уже открыта, да и дорога закончилась. Потом вспомнил свежую яму возле Костницы. Под досками, присыпанные известью, лежали двое наёмников, которых я принёс туда своими руками. Невольно потёр землёй испачканный рукав и посмотрел на Берту.

Она уже укрывала Виго от ночной сырости.

— Повезём за Вал, — сказала Берта, прежде чем я успел заговорить. — Он там пять месяцев лежал живой. Мартен знает, где у наших хоронят. К утру попросим соседей помочь.

Мартен поправил на плече футляр с её векселем и пошёл договариваться с возчиком. Тот разворачивал лошадь осторожно: дорога у Избы была узкая, колесо грозило зацепить могильный камень. Когда мы наконец тронулись, он хмуро сообщил, что мёртвого ночью через ворота везёт впервые и что к реке короче всего спуститься через Овчинные ворота. Я расплатился с ним за долгое ожидание у погоста и добавил серебряный сверху за ночную дорогу. Мужчина взял монету и некоторое время держал её открытой ладонью, словно забыл, куда убрать.

От Костницы по дороге тянуло холодом. Внутренний Горн ровно грел грудь, однако я поднял ворот. Пых оставался на плече Ульфа. Раньше он сам перебирался ко мне, стоило протянуть руку или просто окликнуть его. Сейчас я шёл у телеги и не звал. Зверёк сидел тихо, только время от времени его тёмный хвост показывался из-под плаща великана.

У Овчинных ворот стражник поднял фонарь к телеге. Свет прошёл по сложенным рукам Виго и задержался на лице. Я вынул выписку Аврелия. Стражник поднёс печать к самому огню, прочитал запись о выдаче тела Берте и отвёл фонарь, пропуская возчика.

Вечером живого Виго не пропустили через Кожевенный мост: стража сверяла лица по списку и останавливала телеги с больными. Мы повезли его тайным перевозом, потом тащили вверх пешком, пока не наняли другую телегу. Теперь он пересёк городские ворота по одному листу. Я убрал выписку за пазуху и пошёл следом.

За воротами дорога пошла под уклон, мимо нижнего конца Овчинной улицы. У одного из дворов над въездом в конюшню покачивалась вывеска с расколотой чашей. Про этот постоялый двор мне рассказал молодой наёмник перед смертью: в тамошнем стойле, за прогнившей перегородкой, человек в перчатках оставлял им поручения, и поручение насчёт Аврелия пришло оттуда же. Окна двора были тёмными. Я запомнил поворот и дом напротив с кривой трубой, потом догнал телегу. Сегодня у меня на руках было другое дело, а сюда я ещё вернусь возможно.

Подол ещё бодрствовал. У похлёбочной горела жаровня; возле неё спорили двое, перекрикивая колёса позднего воза. Женщина с ведром обошла нашу телегу и торопливо зашагала дальше, придерживая расплескавшуюся воду рукой. Никто здесь не знал, что Виго успел добраться до Приказной Избы и умер у самой двери. Я и сам за этот день прошёл мимо сотни чужих окон и понятия не имел, у кого там за стеной беда.

У нижнего перевоза причал оказался пуст. Мальчишка, сидевший возле свай, узнал имя Руджеро и пообещал, что старший лодочник появится, когда управится с другим берегом. Сколько ждать, он не знал. Берта осталась у Виго; Алекс присел на край телеги, прикрыв глаза, но руки от лекарского короба не отвёл. Торн отошёл к углу склада. Мне нужно было найти другую лодку или место, где телега сможет простоять до прихода Руджеро, и я отправился в кабак у воды.

За дверью было тепло и шумно. Я остановился, привыкая к дыму под потолком, и спросил у хозяина, кто из речников берётся сейчас перевозить людей. Тот сперва оглядел мои рукава в кладбищенской земле, потом указал подбородком в глубину залы. Прежде чем я успел разглядеть людей у дальнего стола, из тёмного угла донеслось:

— Маэстро?

В Бухте Солёного Ветра меня так звал Энрике Щегол. Обычно он растягивал слово с улыбкой, когда приносил к кузне очередную просьбу, за которую надеялся заплатить когда-нибудь после богатого улова. Теперь голос прозвучал глухо. Я повернулся к худому человеку, поднимавшемуся со скамьи, и не узнал его сразу. Кожа у него на шее блестела после ожога; прежней улыбки не было. Потом он встряхнул головой, будто отбрасывал воду с волос после нырка, и я шагнул ближе.

— Энрике? — Я подошёл вплотную к столу, всё ещё не до конца веря, что не обознался. — Ты как здесь оказался? Я думал, ты давно у Мариспорта свою удачу ловишь.