— Он знал, что уходит? — спросил я наконец.

Алекс потёр край исписанного листа большим пальцем.

— Видимо предчувствовал, такое бывает. Я видел, как редеет ритм, но он велел закончить запись. После оттиска попросил Берту поправить мешок под головой. Тогда ещё говорил ровно, Кай.

Я повернулся к Торну. Перед уходом мы договорились о свисте, если у телеги станет опасно. Услышав его, я вернулся бы с кладбищенской дороги за считаные секунды.

— Почему ты не свистнул, когда Виго стало хуже?

Торн долго разминал пальцами край плаща. Его перевязанная щиколотка стояла на земле криво, и он всё время переносил вес на другую ногу.

— Собирался, — ответил он хмуро и наконец поднял на меня глаза. — Когда Алекс сказал, что сердце у него сбавляет, я уже и воздуху набрал. А Виго увидел, рукой махнул и говорит: не трожь, пускай кузнец своё дело доделает, я тут и сам управлюсь. Ну я и послушался. У нас в Рудах старшего слушают, а уж если он при смерти, тем более. Теперь стою и думаю, что зря.

Злиться на Торна у меня не получилось. Попробуй не послушаться умирающего, который смотрит на тебя в упор и машет рукой. Я снова посмотрел на грудь Виго. Там оставался ровно сделанный нами проводник; для нового толчка Ци в сердце больше не было опоры. Виго, должно быть, и сам чувствовал уход сил. Он оставил мне работу, за которой я ушёл, а своё последнее распоряжение сделал здесь. Мне хотелось поспорить с ним, спросить, зачем он решил за меня. Ответить он уже не мог.

Берта до сих пор сидела неподвижно. Теперь она взяла руку Виго и стала разжимать пальцы, по одному, с той осторожностью, с какой отделяют прикипевшую заклёпку от мягкого листа. В кулаке оказалось клеймо. Рукоять потемнела от многолетней ладони, а возле самого знака ещё держалось немного сажи. Берта вынула сталь и поискала что-то под расстёгнутым воротом Виго. Оттуда появился маленький кожаный мешочек. В нём лежал гвоздь, который я выковал для него за Валом, когда мы ещё думали, что он умрёт там. Позже Виго забрал гвоздь с собой и грозился вбить в стол Ланцо, цехового старшины, добившегося записи о его смерти.

Берта положила клеймо и гвоздь мне в ладонь. Она распродала собственный инструмент, чтобы лечить Виго и удержать его долг, а клеймо сумела сберечь. Сталь была тёплой от его кулака. Я сомкнул пальцы осторожно; гвоздь упёрся шляпкой в кожу, и я переложил его в карман.

— Он не дал мне убрать это в ящик, — сказала Берта, глядя на клеймо. — Всё думал, ещё поставит знак на хорошем железе. Ночью просыпался, спрашивал, где оно, а я злилась: столько всего надо держать возле постели, ему ещё железка понадобилась. Вот теперь отдала.

Она замолчала и поправила одеяло у плеча Виго, хотя оно лежало ровно. Я не нашёл слов о том, что передача для меня значит. Двор мы ещё не получили. Человека, который построил там горн, мы уже потеряли. Клеймо же помещалось поперёк ладони, и я держал его крепче, чем нужно.

— Прочитай конец, — произнёс Алекс.

Под оттиском оставалась короткая строка. Я уже почти пропустил её.

— Там что-то важное? — спросил я и снова опустил глаза к последним строкам.

— Пока Дом Цехов не внесёт передачу в свою книгу, место и разряд Виго в Медном Ряду тебе не перейдут, — объяснил Алекс, выпрямляясь. Усталость на лице никуда не делась; о цеховых правилах он говорил с привычной сухой точностью. — Его клеймо перейдёт тебе по записи. Так они называют «продолжение руки мастера». Ты ведь помнишь, как та же формула связала работу Эйры с твоим клеймом после пробы? Здесь Виго сам называет того, кому передаёт свою руку. Только цех сначала проверит, имел ли он право это сделать.

Я посмотрел на лист. Разряд Виго значил для меня очень много. Мастер с его местом в Медном Ряду не стоял бы год у цеховых ворот с запретом брать заказы дороже пяти серебряных, а мне после пробы назначили именно такой год. Про Эйру я тоже вспомнил сразу. После пробы её записали работницей при моей кузне, и всё, что она выкует, в книге считалось моей работой. Последние дни она прятала от меня какой-то лист под тёмной печатью; я догадывался, что бумага связана с этой записью, хотя спросить так и не собрался. Теперь та же цеховая формула лежала передо мной, только Виго сам отдавал мне свою руку, и от одной строки зависело, оставит ли город ему хоть какую-то волю после смерти.

— По их книге он умер вчера, — сказал я. — Передачу он продиктовал сегодня. Ланцо увидит даты и отправит нас обратно.

— Отправит, — согласился Алекс и устало потёр переносицу. — И по-своему будет прав. Пока в книге стоит одна вчерашняя дата, для цеха Виго умер вчера, а мёртвые, по их понятиям, никому ничего не передают.

Я начал вспоминать, кто видел Виго живым. В Заречье люди выходили к телеге и узнавали его. Лодочники помогали перенести на тот берег, а десятник стражи слышал, как Виго назвал своё имя после вспышки Ци на улице Подола. Всех их можно было бы привести в Дом Цехов. Только Ланцо выслушал бы каждого, покивал и открыл книгу, где Виго умер вчера. За эти дни я уже не раз видел, как устроен этот город: пока слова не записаны в книгу, их будто и не было. Живой человек может стоять перед писарем и называть своё имя, а верят всё равно строке.

Ключ негромко звякнул за спиной. Аврелий всё ещё стоял у запертой двери Избы. Он пришёл сюда вместе со мной, готовый осмотреть живого Виго, и с тех пор не шевелился. Я поднял глаза; писарь перехватил мой взгляд, потом посмотрел на лист в руках Алекса.

— Я видел его у этой двери, — произнёс Аврелий. Речь давалась ему с усилием, зато слова он выбирал уже так, как выбирал их при первой нашей встрече за стойкой. — Видел при нём женщину. Слышал, как он назвал себя. В книгу я сегодня не заглянул, когда следовало, и это тоже впишу.

Он шагнул к телеге и остановился на таком расстоянии, чтобы Берта сама могла решить, подпускать ли его. Она подняла на него лицо. Аврелий выдержал её взгляд и объяснил, что собирается сделать: отметить явку Виго у Избы после вечернего боя Часов, записать свой отказ открыть книгу и указать час смерти по свидетельству тех, кто оставался с больным. Сначала ему нужно было убедиться, что в телеге лежит именно Виго. Клеймо мастера, по его словам, знают половина Медного Ряда, его любой может назвать. Поэтому писарю требовались приметы на самом теле, о которых знают только близкие и которых нет ни в одной цеховой бумаге. Тогда поздняя явка окажется в книге рядом с прежним свидетельством о смерти, составленным задним числом.

Я его ни о чём не просил. Еще недавно этот человек запер дверь прямо перед Виго и убежал по кладбищенской дороге, а теперь сам предлагал вписать туда собственный отказ. Честно говоря, такого я от него не ждал.

Я мысленно приложил два листа друг к другу. На одном Виго уже умер вчера. На другом он сам явился сегодня, говорил с писарем, передал клеймо при свидетелях и только после этого умер. Крепин и второй мастер поставили свои имена под первой бумагой. Настоящий час заставит их отвечать за подписи. Ланцо тоже придётся объяснять, отчего Дом Цехов так спешил распоряжаться имуществом человека, который сумел доехать до Избы живым.

— Тот, кто послал наёмников, узнает о твоей записи, — сказал я Аврелию. — Их двоих уже нет. Сколько людей у заказчика осталось, я не знаю. Твоей матери он грозил сегодня, а утром найдёт в книге твоё имя, кто бы это ни был.

Аврелий провёл пальцем по ключу. В темноте я видел тёмную царапину на его щеке — след тесака, который едва его не достал.

— Я об этом думал, пока вы смотрели лист, мастер, — ответил он после паузы. — Сначала отвезу мать к родне, подальше от её дома. Кошели, что вы отдали, помогут нанять повозку и позвать лекаря. Где именно она будет лежать к утру, вам лучше тоже не знать. А открыть книгу я решил ещё там, на дороге, когда поднял свои бумаги из грязи и пошёл с вами обратно. Думал, впишу живого. Теперь впишу всё как было: и как он пришёл живым, и как умер. Мне самому потом смотреть на эту книгу.

Он оглянулся на дверь. Я посторонился, давая ему пройти. Берта ничего не сказала, когда Аврелий подошёл с ключом.