— Торн, — позвал я, когда он уже повернулся к калитке. — Ты ведь ничего такого не задумал? Мстить ему не собираешься?

Он не ответил и пошёл дальше. Я окликнул его ещё раз, громче. Торн остановился у штабеля и обернулся через плечо.

— Был бы он помоложе, северянин, я б ему голову пробил и спал бы потом спокойно, — сказал он глухо, без всякой злости в голосе — А так чего с него взять? Старый он. Пусть сам с этим доживает, сколько ему там осталось.

Он ушёл между штабелями, чуть припадая на повреждённую ногу. Пых проводил его взглядом с плеча Ульфа, после чего снова повернул морду ко мне. Зверёк за последние сутки отъелся и немного посветлел, хвост снова тлел на кончике, однако на моё плечо он с ночи так и не перебрался. Через сопряжение приходило слабое тепло, а рядом с ним держалась осторожность. Два чужих потока возле моих костей он, наверное, тоже слышал. Подозвал бы — пришёл, наверное. Он всегда приходил, даже когда боялся. Я оставил зверька у Ульфа и вернулся к доскам.

Соседи начали появляться после первого звона молотов. Первым пришёл угольщик со склада, принёс две лопаты и моток старой верёвки; Мартен шепнул мне, что Берта всю весну брала у него топливо в долг. Следом показалась Пелла с Мокрой стороны. Та самая женщина, которая полезла в нижний чан за свежей дубильной вытяжкой, когда услышала имя Виго. Сейчас она несла горшок каши, завёрнутый в шерстяной платок, и сразу прошла в дом, даже не спросив разрешения. Старая Сара от плавильщиков привела двух сыновей, оба молчаливые, с руками в белых пятнах от ожогов. К полудню во дворе набралось столько людей, что Мартен перестал считать и лишь указывал каждому дело.

Могилу выбрали на низком склоне за последней плавильней. Там земля уходила к свалкам, зато весенняя вода не стояла, а дым ложился поверху и не душил тех, кто приходил проведать своих. Каменных столбов здесь не ставили. Мартен объяснил это по дороге. Он нёс на плече две лопаты и между словами переводил дух: камень стоил денег, а у людей за Валом деньги всегда уходили на что-нибудь поважнее, на уголь, на хлеб, на долги менялам. На могиле оставляли инструмент или деревянный знак ремесла. Через несколько лет дерево сгнивало. Родня всё равно помнила место по склону, соседней печи и дереву у канавы.

Лопата вошла в мокрую глину на полштыка и ударила в камень. Я попробовал рядом — тот же отклик. Под тонким слоем земли лежала плита, исколотая трещинами. Торн со своим чутьём на породу услышал бы эту плиту ещё до первого удара, только Торн сейчас был в Медном Ряду. Я развернул Зрение Творца и посмотрел в землю. Камень оно читало хуже металла: под глиной лежала сплошная серая тяжесть, прорезанная трещинами, и лишь выше по склону эта тяжесть уходила глубже. До точности Торна мне было далеко, но направление я видел.

Я сказал угольщику, что выше по склону плита лежит глубже. Тот глянул на меня с сомнением, выругался и велел смещаться на три шага вверх. Там камень и правда оказался ниже, однако всё равно мешал. Пришлось брать кирку. Я работал вместе со всеми, сдерживая силу: один полный удар девятой ступени расколол бы плиту и, пожалуй, край склона заодно, а нам требовалась обычная яма, и новый овраг за плавильнями никому бы не пригодился. Кирка входила в трещины, камень отламывался небольшими кусками. Солнце выбралось из дыма и почти встало над головой, прежде чем глубина стала достаточной.

Никто не расспрашивал, кем я прихожусь покойнику. Мне передали лопату, потом лом, позже кружку воды. Для этих людей Виго был своим: он прожил среди них последние месяцы и кашлял за стеной, пока они работали у топок. Берта была своей ещё раньше. Позавчера Виго смеялся, что за пять месяцев к нему пришёл один-единственный человек, да и тот чужак, которому понадобился двор. Приятно было бы думать, что этим я заслужил место у его могилы наравне с соседями. Мысль вышла слишком удобной, и я её отложил. Хоронили его люди Заречья, а я пока оставался северным кузнецом, который пришёл за двором, а получил клеймо.

Когда мы вернулись, женщины уже вымыли Виго и одели в чистую рубаху. Берта не позволила никому трогать голову. Она сама расчесала бороду редким костяным гребнем и связала у подбородка коротким шнурком, чтобы волосы лежали ровнее. Алекс сидел у лежанки, держа в пальцах плоский резервуар проводника.

— Состав из резервуара вылью в землю, — сказал он, когда я подошёл, и голос у него был сиплый, будто за ночь он его сорвал. — Трубку вынуть можно, медь выйдет целой, и серебро внутри уцелеет. Только она делалась под него, Кай, под его русло и его сердце. Для другого человека её всё равно придётся делать заново, так что вытаскивать её теперь… я не вижу смысла.

Последние слова он произнёс после паузы. Наверное, ожидал, что я начну считать материал или попрошу разобрать нашу первую общую работу. Я смотрел на тонкий конец трубки, исчезавший под чистой рубахой Виго.

— Оставь, — ответил я. — Пусть будет при нём.

Алекс кивнул. Он отсоединил резервуар, закрыл конец маленькой пробкой и спрятал трубку под ворот. Печка меня переживёт, говорил Виго про горн во дворе Медного Ряда. Печка и правда пережила. Проводник уйдёт вместе с мастером. Наверное, это правильно. Вроде правильно.

Пока мы копали, Мартен с сыновьями старой Сары сбил из досок навеса гроб и крышку. Виго уложили внутрь прямо в доме, Берта поправила ткань под головой и долго держала ладонь у него на щеке. Потом мужчины подняли гроб на плечи и понесли на склон за последней плавильней. Там его поставили на две жерди, переброшенные через яму, и накрыли крышкой. Мартен прибил её по бокам обычными гвоздями, выдернутыми из того же навеса, а место у головы оставил пустым. По обычаю Медного Ряда туда вбивали погребальный гвоздь, чтобы душе мастера было чем начать работу на новом месте. Берта принесла из дома ручник Виго, положила на крышку и посмотрела на меня.

— Ты вбивать будешь? — спросила она. Голос за утро стал хриплым, и слова выходили с трудом, будто каждое цеплялось за горло. — Молот его я принесла. Другого доброго у нас тут всё равно нет, а чужим молотом ему гвоздь бить не годится.

Гвоздь лежал у меня в кармане, в маленьком кожаном мешочке. Я чувствовал шляпку бедром с каждого шага.

— Подождём немного, — сказал я, не вынимая руки из кармана. — Торн обещал к полудню обернуться. Если старик захочет прийти, пусть застанет гвоздь невбитым.

Сказал и тут же поймал себя на том, что жду Крепина совсем не ради обычая. Мне хотелось, чтобы старик пришёл сюда, встал у крышки и посмотрел на Виго, которого сам записал мёртвым, пока тот ещё дышал. Хотелось увидеть его лицо в эту минуту. Ничего благородного в таком желании не было. По сути это была месть, тихая, без кулаков, и признаваться себе в ней было неприятно. Берта посмотрела на дорогу между плавильнями и ничего не ответила. Старая Сара нахмурилась, хотела что-то сказать и передумала. Люди устроились вдоль стены плавильни. Пелла разлила кашу в плошки, однако ели мало. Под дымом становилось душно. Солнце уже ушло за мутную пелену, когда в проходе появились двое.

Крепин шёл первым. На нём был старый кожаный фартук, в котором я видел его у наковальни, только теперь старик так сгорбился, что фартук висел на нём мешком. Свёрток он прижимал обеими руками к животу. Торн двигался сзади и держал расстояние шагов в двадцать. Значит, привёл и оставил дальше решать самому.

Старик, скорее всего, ещё вчера вечером услышал, что Виго живой: через Подол мы везли его открыто, и там его узнавали. А утром Торн принёс ему вторую весть. Каково ему было с этим идти сюда, я даже представлять не хотел.

Берта поднялась. Разбитые костяшки были перевязаны, пальцы здоровой руки согнулись, будто искали зубило на поясе. Мартен встал рядом с ней и ничего не сказал. Этого хватило: она осталась на месте.

Крепин дошёл до крышки. Люди расступились с такой тишиной, что стало слышно шипение воды в канаве. Старик поклонился Виго, затем развернул тряпицу. На ткани лежал короткий гвоздь длиной с мизинец, с круглой шляпкой и ровно сведённым остриём. Пять месяцев он пролежал в ящике без крышки. Теперь крышка появилась.