— Я… — начал он и замолчал. Язык прошёл по сухим губам. — По обычаю гвоздь бьёт тот, кто руку мастера знал… Мы когда Ансельма хоронили, так и делали, Виго тогда рядом со мной крышку держал… Двадцать лет я его руку знаю. Я хотел ему свой отдать, коли позволите…

Руки у него дрожали так сильно, что гвоздь подпрыгивал на ткани. Крепин сделал шаг к ручнику, лежавшему на крышке.

Я перехватил его запястье. Силы понадобилось совсем немного. Под кожей у старика мелко билась слабая Ци, и пальцы дрожали вместе с ней. Он поднял лицо. Я вытащил гвоздь из его пальцев и убрал в карман рядом с клеймом.

— Этот пойдёт не в крышку, мастер, — произнёс я спокойно. — Для Виго у меня есть другой.

Старик открыл рот. Берта ждала. Торн тоже. Я мог спросить его про подпись. Только ответ я и так знал, и выслушивать его возле крышки Виго мне не хотелось. Крепин постоял ещё немного с пустой ладонью, потом опустил руку.

Достал кожаный мешочек. Мой гвоздь выглядел чуть темнее, на шляпке проходила неглубокая черта, похожая на закрытый кузнечный шов. Позавчера ночью, когда я ковал его под навесом, Система оценила работу в восемьдесят два процента из ста и назвала вложенное намерение завершением пути. Тогда эти слова показались преждевременными. Сейчас спорить с ними было уже поздно.

— Этот гвоздь Виго видел сам, — сказал я Крепину негромко и показал ему шляпку. — Я его ковал, пока он лежал за стеной. Он его потом у себя держал, в руках вертел и грозился вбить в стол Ланцо. Думаю, он бы хотел, чтобы в крышку пошёл этот. А твой, мастер, уже порченый. Ты его ковал для друга, а потом поставил клеймо под бумагой о его смерти, пока он живой лежал. Такое железо ему в крышку не годится. Для него найдётся другое место.

Кадык у Крепина дёрнулся. На лице у него разом проступило всё: обида, стыд, какая-то старческая злость и следом облегчение, будто приговор, которого он ждал всю дорогу через мост, наконец прозвучал вслух. Губы шевельнулись, но слов так и не вышло. Потом он отступил на два шага, к самому краю ямы, и больше не двигался.

Поставил остриё со стороны головы. Ручник Виго лёг в ладонь тяжело и удобно. Первый удар посадил гвоздь. После второго рука сама повернула боёк и довела шляпку лёгким касанием слева. Эту привычку ручника я заметил ещё позавчера, когда ковал им этот самый гвоздь: хозяин любил закрывать шов таким движением, и молот будто до сих пор это помнил. Третий удар вошёл глухо. Шляпка сравнялась с деревом, черта на ней осталась видна.

Берта накрыла крышку ладонью возле гвоздя и отошла. Мужчины подвели под гроб верёвки, вытянули жерди, и верёвки заскрипели. Гроб опустили медленно, удерживая с четырёх сторон. Земля падала на доски сначала отдельными комьями, потом звук сделался ровным и глухим. Люди работали по очереди. Крепин к лопате не подошёл. Он стоял у края, пока земля не поднялась холмом, затем поклонился Берте. Она отвернулась.

Я взял ручник Виго и воткнул рукоять в рыхлую землю у изголовья. Молот устоял с первого раза, боёк смотрел в сторону плавилен. Каменного столба здесь не будет. Через несколько лет дерево рукояти сгниёт, железо покроется ржавчиной, а люди всё равно будут знать: тут лежит кузнец.

Ульф вдруг всхлипнул. Великан смотрел поверх могилы, чуть выше ручника. Пых сидел у него под воротом и тоже вытянул морду в пустоту.

— Виго ушёл, Кай, — выговорил Ульф, вытирая лицо широкой ладонью. — Совсем ушёл. Серого дыма нет, как у того было, у железного. И молоток с собой взял. Там у него теперь молоток есть, хороший.

От Раймо, человека в железной маске, по словам Ульфа, осталось серое, как дым от погасшей печи. От Виго здесь не осталось ничего. Под рёбрами отпустило. Совсем немного, будто перетянутый хомут ослабили на пол-оборота, но вдох после этого прошёл глубже.

Крепин пошёл обратно один. Он сутулился сильнее обычного и ни разу не оглянулся. Торн дождался, пока старик скроется между плавильнями, затем подошёл ко мне. Лицо у него оставалось неподвижным, взгляд задержался на кармане, куда я убрал второй гвоздь.

— Ты его хуже, чем убил, — сказал он негромко, словно прислушивался к собственным словам и проверял, так ли они звучат вслух. — У нас в Рудах за предательство бьют. Крепко бьют, при всех. Зато после удара человек знает: долг закрыт, дальше жить можно. А ты старика ни о чём даже не спросил. Теперь он так и будет ходить со своей подписью и ждать, когда с него спросят.

— Спрашивать было не о чем, — ответил я, глядя на ручник. — Я и так знаю, что он скажет. Про внука, про цех, про человека, который к нему приходил и грозил. Слушать это возле Виго мне не хотелось.

— Вот и я о том же. — Торн невесело усмехнулся одним углом рта. — Ты на него даже не злишься, северянин. Лучше б ты ему при всех врезал, старику бы легче было, я тебе точно говорю.

Торн отвернулся к могиле. Спорить с ним не хотелось, потому что он, в общем-то, был прав, и от этого стало неприятно. Ещё месяц назад я бы на старика наорал, наверное, или хотя бы потребовал объяснений, потому что мне было бы не всё равно. А сейчас внутри было тихо и ровно, как в остывшем горне. Крепин просто перестал быть человеком, от которого мне что-то нужно, и когда это случилось, я даже не заметил. Его гвоздь лежал у меня в кармане, и для него уже нашлась работа.

Остаток дня растворился в делах мёртвого. После могилы люди вернулись во двор Берты, и каждый принёс что сумел: плошку густой похлёбки, ломоть хлеба, маленький кувшин кислого пива. Здесь, за Валом, поминки не собирали за одним большим столом. Сосед заходил, ставил еду, ел несколько ложек рядом с хозяйкой и уходил к своему горну. Следом приходил другой. Работа у плавилен не останавливалась даже ради смерти, потому что остывшая печь съедала завтрашний заработок.

Мартен увёл кобылу и вернулся пешком уже под вечер, ругая племянника за плохо смазанную ступицу. Алекс уснул сидя у стены, лекарский короб держал на коленях обеими руками. Ульф нашёл паклю, старую корзину и принялся мастерить Пыху гнездо возле печи. Зверёк проверял каждый клочок, отбрасывал неподходящие и наконец зарылся внутрь, оставив снаружи светящийся кончик хвоста.

Тени от угольных штабелей вытянулись через весь двор. Только тогда я сообразил, что солнце уже опустилось и в Поясе, наверное, зажигают лампы. Эйра знала лишь то, что мы живы и Торн найден. Записку я отправил с Мартеном вчера утром, сразу после прорыва, и написал там, что вернусь, как только смогу. Смог только сейчас, да и то ещё не вернулся. Последний раз мы виделись позавчера на рассвете: она уходила к Ильзе с бумагами, а я собирался за Морру, к менялам, искать того, кто держит долг Виго. Тогда она поцеловала меня в щёку осторожно, по-чужому, и я решил, что вечером мы поговорим. Вечером я не пришёл. Следующим вечером тоже.

Клеймо Виго лежало передо мной на столе. Рукоять потемнела от его ладони, возле знака держалась сажа. Единственную вещь, которую Берта сберегла, когда продавала всё остальное, Виго перед смертью отдал мне.

Ещё раньше, соглашаясь на проводник, он назвал цену мастерской: двадцать золотых, чтобы хватило на инструмент, на жильё и чтобы вернуть Клёпке всё, что она в него вложила. Двор мне не достался. Клеймо досталось. Если ничего не отдать и завтра пойти к Ланцо с подаренной рукой мастера, получится, что я взял у мёртвого даром. Вчера на кладбищенской дороге я уже забрал у двух людей то, что им принадлежало: их Ци, их силу, а вместе с ними и жизнь. Брать даром ещё и у мёртвого Виго мне не хотелось.

Дождался, пока последняя соседка уйдёт. Мартен возился с заслонкой топки. Алекс ещё спал. Ульф вышел во двор с корзиной, где спал Пых, чтобы не мешать, и устроился у стены под навесом. Берта сидела за столом и разглаживала старый передник Виго, хотя ткань давно лежала ровно.

Отсчитал двадцать золотых в отдельный кошель. Монеты легли тяжело. Для Заречья это было целое состояние. Совсем недавно я предлагал Виго сорок золотых сверх долга за один из лучших кузнечных дворов Пояса, с горном и наковальней на живой скале. Здесь, за Валом, на двадцать можно было купить собственный двор с домом, поставить горн, набрать инструмента и потом годами не вспоминать о менялах. Положил кошель на стол перед Бертой.