Тело под ладонью изменялось. Кожа на лице сначала натянулась, затем запала возле глаз. Щёки словно прилипли к зубам, пальцы старшего согнулись и остались в таком положении. Одежда вокруг груди стала свободнее. Даже кровь у губ потемнела и быстро подсохла.
Сердце остановилось где-то в середине потока. Я почувствовал последний толчок, короткий отклик в грудном узле, после чего чужой круг потерял ритм. Техника продолжала тянуть то, что ещё оставалось в меридианах. Ци шла легко, почти радостно, наполняла собственное тело ровным теплом. Внутренний голод, который я отодвигал возле Виго, теперь развернулся во всю ширину и получил именно то, чего хотел.
Через несколько мгновений под рукой осталась сухая пустота.
Я убрал ладонь. Старший наёмник лежал возле ограды, лёгкий и будто сильно постаревший. Его одежда сохранила прежнюю форму, из-за чего тело внутри казалось слишком маленьким.
Такое я уже видел. В Костяном Яре мертвецы вытягивали Ци из живых когтями, и человек после этого за полминуты превращался в сухую куклу; охотники называли подобное «сухой мумией» и говорили про это спокойно, как про рабочую примету ремесла. Теперь та же вещь лежала возле ограды передо мной, и сделал её я, голой ладонью, без когтей и без вечного голода в животе. Мысль прошла краем и ушла в сторону, толком ни за что не зацепившись.
Молодой смотрел на него широко открытыми глазами.
— Нет, — выдохнул он и снова пополз. — Нет, господин, погодите. Я всё сказал. Слышите? Всё сказал. У меня больше ничего нет.
Он оттолкнулся здоровой рукой, сумел подняться на колено и тут же упал. Сломанный локоть ударился о землю. Крик наконец вышел наружу — высокий, сорванный, совсем молодой. Аврелий сидел посреди дороги за моей спиной и тяжело дышал. Я слышал каждый вдох писаря, однако оборачиваться пока не стал.
Подошёл к наёмнику.
Тот лёг на спину и выставил перед собой здоровую ладонь. Пальцы дрожали.
— Я уйду из города, — заговорил он быстро, глотая окончания. — Прямо сейчас уйду, к воротам даже не сунусь. Через Вал переберусь, дальше пешком. Ни про вас, ни про старика, ни про Избу слова не скажу. Могу поклясться. Чем хотите. Раймо мёртв, работа кончилась, вы сами сказали. Я больше вам дороги не перейду.
Забавная вещь всё-таки получалась с такими людьми. Они вспоминали, что тоже сделаны из костей и страха, ровно в тот миг, когда их прижимали к стене, будто таракана ладонью. Наёмник в штольне на Иль-Ферро успел рассказать Броку и про мать, и про какую-то долю, которую ему обещали, пока Брок спокойно не добил его и не вернулся разбирать завал. Раймо снял маску, назвался и помянул женщину из Косого ряда, хотя за час до того держал Торна в подвале и назначал ему цену. Эти двое совсем недавно ждали у Избы, пока перепуганный писарь выйдет на тёмную дорогу, и внутри у них при этом ничего не дрогнуло. А теперь господин, да господин, да поклясться чем хотите.
Он кажется понимал мой настрой. Это чувствовалось по тому, как Ци собралась возле сердца, сжалась и стала метаться между грудным узлом и сломанной рукой. Тело готовилось сопротивляться, хотя разум уже видел бесполезность всякого движения.
Я присел рядом.
— Кто ещё придёт за писарём? Вы сегодня работу не закончили. Если у вашего заказчика есть другие руки, он пошлёт их завтра, и парень всё равно ляжет в канаву возле погоста. Мне нужно знать, сколько таких рук.
— Только мы двое. Человек с постоялого двора, само собой. Я имени его не знаю. Больше никого, клянусь.
— Где постоялый двор?
Он объяснил. Нижний конец Овчинной улицы, знак расколотой чаши над воротами, вход через конюшню после вечернего боя. Заказы передавали возле старого стойла, где прогнила перегородка. Кто-нибудь оставлял завёрнутую монету в щели, а человек Раймо приходил позже. Иногда поручение лежало внутри ткани. Иногда заказчик ждал сам.
— Тот, в капюшоне. Он раньше приходил?
Наёмник заморгал, словно сам только сейчас сложил две вещи вместе.
— Приходил. Он же Раймо про вас и заказал, господин. Про приезжих с юга, про рыжего лекаря и про то, что надо узнать, зачем вы в столицу явились на самом деле. Пепельного велел взять живым и расспросить отдельно. Раймо после той встречи три дня ходил довольный, монета была добрая.
— Как он назывался?
— Никак. Раймо его меж своих звал чистым. Говорил, руки у него в перчатках даже летом и говорит он, как человек, привыкший диктовать писцу.
Значит, один и тот же человек послал Раймо за Торном, а после его смерти пришёл к той же щели в перегородке и назвал Аврелия. Про Избу он знал ещё до того, как мы выбрались из Заречья, и знал заранее, кто именно сидит там до вечернего боя. Дом Цехов мог бы выйти на таких людей через посредника, хотя ради одной записи в книге такие руки обычно не нанимают. Перчатки летом тоже хорошо ложились на человека, который не желает показывать ни колец, ни чистоты собственных ладоней, и тут мне сразу вспомнилась вышивка ветки с мелкими цветами, о которой говорил Виго. Связь выходила тонкой, вроде догадки на пустом месте.
Сведений хватило ровно на новое место и новый вопрос, а лица по-прежнему не было.
Наёмник увидел, что я слушаю, и в глазах у него появилась надежда. Он торопливо продолжил, повторяя адрес и добавляя мелочи, которые уже ничего не меняли. У хозяина постоялого двора не хватало двух пальцев. Возле стойла держали старую серую кобылу. По шестневникам там играли в кости. Слова сыпались быстрее, путались, возвращались к началу.
Отпустить его означало отправить дальше по той же дороге. Через неделю, ну может через месяц, он найдёт нового хозяина, возьмёт завёрнутую монету у прогнившей перегородки и пойдёт стоять у чужих ворот, дожидаясь очередного человека с бумагами, который тоже, может, собирает монету лекарю для больной матери. Только чистить Соль-Арк от таких людей я не собирался. Работа длиной в целую жизнь, без конца и без видимой пользы, и охоты браться за неё у меня не было никакой. Просто он лежал здесь, передо мной, и в нём оставалась сила, которую можно забрать.
Мысль пришла легко. Вот это я успел заметить, потому что прежде такие мысли давались мне очень тяжело.
Я положил ладонь ему на грудь.
Он замолчал. Несколько мгновений просто смотрел на меня, затем лицо исказилось.
— Вы же спросили, — прошептал он. — Я ответил.
— Ответил.
— Тогда зачем?
Хороший вопрос. Раймо я убил после боя, потому что видел возвращение угрозы и уже знал, что он продаст нас первому покупателю. Потом тащил тело к печи, раздувал уголь и чувствовал под рёбрами тяжёлую вмятину, которая осталась даже после рассвета. Сейчас передо мной лежал человек, способный уйти. Может, он и правда покинул бы столицу. Может, нашёл бы другого хозяина через день. Проверить это уже не получится.
Работу следовало довести до конца.
Тёмная ветвь коснулась его меридианов. Чужая воля ударила навстречу, и захват сорвался. Молодой закричал, здоровой рукой вцепился мне в запястье. В его хватке оставалась сила шестой ступени, хотя боль и страх ломали ритм. Ногти прошли по коже, почти не оставив следа.
[ЦЕЛЬ ОКАЗЫВАЕТ ОСОЗНАННОЕ СОПРОТИВЛЕНИЕ.]
[Стабильность захвата: низкая.]
[Рекомендация: подавить опорный узел цели.]
Я сжал пальцы на его груди и нашёл узел под грудиной. Удержание отозвалось быстрее мысли. Ци наёмника застыла внутри тела, словно поток упёрся в закрытую заслонку. Хватка на моём запястье ослабла. Молодой попытался вдохнуть глубже, грудь поднялась совсем немного.
— Пожалуйста, — сказал он.
Тихо сказал. В крике у него ещё оставалась надежда, а теперь она ушла.
Я открыл Изъятие.
Первые нити Ветра рванулись в ладонь и попытались рассеяться по коже. Замкнутый горн удержал их. Чужая Ци пошла следом, цепляясь за стенки меридианов и вызывая судороги. Наёмник дёргался под рукой, пятки били по сырой земле. Его воля продолжала мешать: поток то останавливался, то уходил в боковые русла, и мне приходилось расширять захват, находить новые ходы, пережимать их один за другим.
