Молодой лежал рядом, прижимая сломанную руку к животу. Он услышал мои слова про смерть, увидел Огонь на пальцах и затрясся. Дрожь прошла по плечам, добралась до челюсти, после чего он попытался отодвинуться, отталкиваясь пятками. Старший мешал. Молодой упёрся ему в бок, услышал хрип и застыл, словно только сейчас вспомнил, что рядом находится живой человек, с которым он пришёл сюда по одной работе.

— Кто указал вам на писаря? — спросил я, присаживаясь перед ними. Голос вышел спокойным, даже чересчур, и это подействовало сильнее угрозы: молодой перестал дёргаться и следил за моими руками. — Раймо умер. Заказ вместе с ним закончился. Вы могли уйти из города, пересидеть за Валом, найти нового хозяина. Вы пришли сюда, дождались Аврелия и собрались перерезать ему горло. Значит, кто-то показал на него уже после смерти Раймо. Кто?

Наёмник сглотнул. Сломанная рука съехала с живота, он поймал её второй ладонью и прижал обратно, морщась так, что возле глаз выступили слёзы.

— Нам сказали… — начал он, запнулся и посмотрел на старшего. Тот лежал с закрытыми глазами и уже вряд ли мог что-нибудь запретить. — Сказали, будто писарь видел ваши бумаги. Знает про мертвеца. Его надо было придержать у Избы, чтобы книгу после вечернего боя не открыл. Потом забрать с дороги и спросить, чего вы хотели. Всё.

— Кто сказал?

Молодой быстро замотал головой. От резкого движения ему стало хуже, лицо позеленело, и он некоторое время дышал через рот, удерживая крик.

— Не знаю, господин. Честно говорю, не знаю. Человек подошёл на постоялом дворе возле Овчинных ворот. Раймо иногда получал там записки. Этот знал условный знак и назвал Аврелия. Одежда обычная, капюшон низко. Голос через ткань. Монету дал вперёд.

— Мужчина?

— Вроде мужчина. Голос глухой. Хотя… — Он зажмурился, пытаясь вспомнить. — Может, нарочно говорил так, сказать сложно. С ним старший беседовал, я в стороне стоял. Ростом средний. Руки в перчатках. Лица мы не видели.

Раймо продавал знание всякому, кто готов платить, и оставил за собой несколько мест, куда могли приходить новые поручения. После его смерти двое подручных вернулись к привычной дороге, потому что другой у них, видимо, не было. Кто-то знал эту дорогу заранее и успел указать на Аврелия. Цех? Люди Ланцо могли выйти на них через посредника, хотя привлекать таких к обычной записи о смерти выглядело слишком грубо. Патриции тоже годились, особенно после того, что Виго рассказал об оправе. Вейт? Эта мысль мелькнула и задержалась дольше, чем хотелось. Господин Вейт знал про Избу, видел наш след и умел отправлять людей туда, где они окажутся полезны. Только Аврелий едва не лишился головы, а польза от такого исхода пока ускользала.

Я посмотрел на старшего.

— Ты слышишь?

Его веки дрогнули. По губам прошёл пузырь крови и лопнул возле уголка рта. Ответить он уже не сумел.

Зрение Творца раскрыло тело глубже. Трещины в рёбрах выглядели светлыми линиями, одна из них действительно прошла внутрь и рассекла боковую ветвь меридиана. Ци скопилась возле разрыва, пыталась вернуться к сердцу, затем растекалась по тканям. Часть уходила через спину в сырую землю. Другая поднималась от груди тёплой дымкой, которую обычный человек уже не увидел бы. Защитный слой на коже окончательно распался, несколько искр задержались на вороте и погасли.

Энергия никуда не исчезала. Она переходила дальше, смешивалась с землёй, растворялась в ночном воздухе, оставалась слабым теплом в камнях. Раньше эта мысль помогала мне спокойно смотреть на смерть. Человек завершал свой путь, а то, из чего он состоял, продолжало существовать в других формах. Простая вещь, пожалуй. Удобная тоже, если требуется принять то, чего изменить уже нельзя.

Сейчас я видел утекающую Ци и почему-то думал о материале.

Хороший поток. Чистый, без Скверны и тяжёлой болезни. В нём чувствовалась примесь Металла, слабая и тусклая, однако Зрение различало её возле костей и кожи. Наёмник, видимо, всю жизнь укреплял защиту через оружие, позволял железу оставлять след в собственных меридианах, пока стихия понемногу не прижилась. Через несколько минут всё это уйдёт в землю. Зачем?

Вопрос возник сам собой, и ответ уже ждал в ладони.

Я поднял руку и посмотрел на неё в слабом свете луны. Обычная ладонь, с мозолями у основания пальцев и белой полосой старого ожога возле запястья. Внутри всё-таки что-то держало эту руку на месте и задавало неудобные вопросы. Будет ли обратная дорога, если я сейчас сделаю это? Следом пришёл второй вопрос, куда хуже первого: нужна ли мне вообще такая дорога?

Мораль в здешних местах походила на упряжь. Её надевают на тех, кто везёт, и почти никогда на тех, кто едет сверху. Барон Ульрих закрыл собой Волчью Теснину и умер так, как положено умирать в песнях, только до той ночи он выгребал деревни под мобилизацию, забирал мастеров из кузниц вместе с их семьями и подписывал приказы, за которые его тихо кляли по всему Пределу. Обе эти вещи уместились в одном человеке и друг другу почему-то не мешали.

Старший умрёт при любом моём решении. Рёбра вошли туда, откуда их вынимает разве что лекарь уровня Алекса, при хорошем свете, с чистыми руками и без спешки. Через несколько минут его сила разойдётся по мокрой земле и ночному воздуху, остынет в камнях ограды и перестанет быть чьей-либо. Возьму — она послужит делу. Ци здесь вообще постоянно куда-то течёт и во что-то превращается: из зверя в камень, из камня в человека, из человека обратно в землю.

Возле моего сапога по траве тянулась дорожка муравьёв. Они облепили мёртвую муху, разбирали её на части и тащили вниз, к корням ограды. У мухи никто ничего не спрашивал.

Я опустился на колено возле старшего. Молодой дёрнулся и попытался отползти, волоча сломанную руку по траве.

— Что вы с ним сделаете? — спросил он сипло. Губы у него побелели, взгляд метался между моим лицом и ладонью. — Господин, он уже всё. Видите же. Оставьте его. Мы сказали, что знали.

— Я вижу.

Положил ладонь старшему на грудь, туда, где под повреждёнными рёбрами ещё билось сердце. Удар получался слабым. Через один вдох пришёл следующий, затем возникла долгая пауза. Тёмная ветвь раскрылась сразу и вошла в чужой контур с лёгкостью, от которой пальцы сами плотнее легли на мокрую одежду.

При лечении Виго приходилось искать узкий холодный край застоя, отделять мёртвую примесь от живого русла и удерживать каждую крупицу внимания, чтобы не зацепить лишнего. Здесь поток лежал передо мной открытым. Тело умирало и больше почти не сопротивлялось. Ци шла по знакомому кругу, сбивалась возле повреждения, снова пыталась подняться. Я коснулся её изнутри и потянул.

Старший выгнулся. Воздух вышел из лёгких с глубоким влажным хрипом, глаза распахнулись, хотя осмысленного взгляда в них уже не осталось. Из-под моей ладони проступило серое свечение. Замкнутый горн подхватил край выброса и вернул его в кости, поэтому снаружи осталась тонкая кайма вокруг пальцев.

Чужая сила вошла в руку горячим потоком.

Я ожидал боли или хотя бы прежнего сопротивления внутреннего круга. Ничего подобного не случилось. Девятая ступень приняла Ци, пропустила по плечу и разложила вдоль замкнутых костей. Огонь коснулся чужой сигнатуры, Земля удержала её возле костного мозга, после чего слабый металлический оттенок начал отделяться сам. Он ощущался как холодный привкус на языке и едва заметная тяжесть в пальцах, словно я долго держал железный инструмент голой рукой.

[«ИЗЪЯТИЕ ПОТОКА»: ЦЕЛЬ НЕ ОКАЗЫВАЕТ ОСОЗНАННОГО СОПРОТИВЛЕНИЯ.]

[Избирательность: 64%.]

[Целевой поток жизнеспособен.]

[Объём поглощения растёт.]

Шестьдесят четыре процента из сотни. Система называла это избирательностью, и цифру я понимал для себя примерно так: из всего, что идёт в ладонь, треть приходит сама, без приглашения, потому что рука забирает нужное вместе с соседним. Похоже на заточку тупым бруском — ведёшь кромку, а снимаешь заодно и немного тела клинка, поскольку брусок не разбирает, где работа, а где лишнее. У Виго эта треть едва не стоила мне сердца. Здесь разбирать было нечего.