Утро, собственно, наступило.

Четырьмя часами ранее.

Свечей в зале горело столько, что Брок поначалу решил — их жгут не для света, а чтобы показать, что могут себе позволить. Свет шёл ровный, желтоватый, ложился на белую скатерть и на серебро, от чего лица за столом казались моложе, чем были. Народу собралось немного, десятка полтора, не больше, и все друг друга знали — это чувствовалось по тому, как они переговаривались через стол, не поднимая голоса, будто продолжали разговор, начатый неделю назад в другом доме. Хозяин, сухопарый господин с перстнем на большом пальце, посадил Брока по правую руку от себя и весь вечер поворачивался к нему первым.

И, надо признать, поначалу шло хорошо.

Его спрашивали про зверя. Спрашивали всерьёз, с интересом, и одна дама в тёмно-лиловом даже подалась вперёд, когда он стал рассказывать, как вода уходила из-под киля, будто её кто-то выпил, и как потом вернулась стеной. Он говорил хорошо, чувствовал, что говорит хорошо, — тут его хлебом не корми, дай рассказать про охоту, за тридцать с лишним лет язык на этом деле сам собой встал как надо. Ему подливали, он прикрывал кубок ладонью, и один раз хозяин заметил и сказал что-то одобрительное про людей, знающих меру. Ага, меру. Брок не пил по другой причине, но пусть думают.

Причина сидела в нём с самого утра, и была она простая: завтра или послезавтра он пойдёт к Каю. Не с бутылью в руке, не размякший, не с пьяными слезами и «пацан, ты пойми». Трезвый, выбритый, при своём чине, и скажет ровно то, что собирался сказать: помощь моя есть, бери сколько надо, а обиду держи хоть до смерти, это твоё право. Он эту речь третий день прокручивал и всякий раз спотыкался на одном месте, но прокручивал упрямо.

Кресло напротив занимал Лейв. Сидел прямо, ел мало, отвечал коротко и до того к месту, что через полчаса вокруг него образовался свой кружок — двое молодых из семьи хозяина и тот самый господин, что ведал казённым подрядом на канаты. Северянин из Чертога умудрялся не сказать ни одного лишнего слова и при этом ни разу не показаться неучтивым. Брок глядел на него искоса и думал, что вот же, ни разу не видел, чтобы человек так спокойно сидел в чужом доме.

Про короля заговорили ближе к концу, и заговорили странно.

Хозяин обмолвился, что государь нынче «изволит беречь силы», и сразу перевёл на погоду. Дама в лиловом сказала, что её брат служит при Зимнем Доме и что там уже вторую неделю не зовут никого, даже цирюльника, — и осеклась на середине, глянув на дверь. Кто-то громко попросил передать соль. И всё, тема закрылась, будто её накрыли крышкой.

Брок отхлебнул воды и почувствовал, как в груди у него шевельнулось что-то нехорошее и одновременно радостное. Ну а что. Помер бы старик — и обряд этот их встал бы, и Каю сразу стало бы легче дышать в этом городе. Хорошая мысль. Только следом за ней тут же пришла вторая: а он-то сам, Брок, при ком тогда останется? Цепь ему дал король. Чин дал король. Дом этот, с балконом и лепными цветочками, оплачен из королевской милости, а милость, как известно, живёт ровно столько, сколько живёт тот, кто её оказал. Обе мысли сидели в нём рядом и не мешали друг другу, и он даже удивился, до чего спокойно они уживаются.

— Господин ловчий, — сказал хозяин, поднимаясь. — Не откажите. За вас нынче говорили довольно, дозвольте и вам сказать слово.

Все повернулись. Брок встал, взял кубок с водой, и в первый момент ничего страшного не было — он за свою жизнь у костров и в трактирах наговорил столько, что мог бы и во сне. Начал он как надо, про то, что не всякую службу выбирают, а иную служба выбирает сама.

А дальше пошло к товарищам.

Оно само туда потянуло, потому что куда ж ещё, в таком тосте всегда есть место для тех, кто рядом стоял. И вот на этом слове — «товарищи» — у него встало в горле. Он увидел палубу, мокрую от дождя, и Больдо, который поворачивался к нему и ещё не понимал, и остальных пятерых, которых он сам отбирал в Цитадели, ходил вдоль строя и тыкал пальцем: этот, этот и вон тот кудрявый. Он их всех помнил по именам.

Пауза вышла длинная. Слишком длинная.

— В общем, — сказал он наконец и услышал собственный голос со стороны, глухой, деревянный. — Хорошо, когда рядом свои. Вот за это.

Кто-то в дальнем конце стола фыркнул в кулак — молодой, из хозяйской родни, с завитыми височками, — фыркнул и тут же сделал вид, что закашлялся, а сосед его улыбнулся в тарелку. Дама в лиловом поспешно сказала «прекрасно, право же, прекрасно», и вышло от этого только хуже. Хозяин поднял кубок, все выпили, разговор пополз дальше, и Брок сел.

Внутри у него поднялось горячее, знакомое, то самое, что в прежние годы кончалось выбитой челюстью. Он положил ладони на стол и подержал их там, пока не отпустило. Мальчишка с височками. Ему лет двадцать, он в жизни дальше загородного имения не выезжал, а смеётся над человеком, который… Ну. Смеётся, и ладно. За такое в Оплоте били, а тут за такое не бьют, тут за такое улыбаются в ответ.

— Слово ваше было к месту, — сказал Лейв через стол, ни к кому в отдельности не обращаясь, и продолжил про канаты, будто и не отвлекался.

Ничего он этим не исправил, и Брок понимал, что не исправил, но всё-таки посидел ещё немного ровнее.

Расходиться начали не спеша. Подавали плащи, кто-то договаривался о завтрашнем, кто-то тянул хозяина за рукав с последним вопросом. Брок стоял у выхода в галерею и ждал, пока подадут его, и думал уже про дорогу и про то, что дома надо будет сразу лечь, и тут возле него оказался человек, которого он за весь вечер видел, но с которым не сказал ни слова.

Человек этот сидел весь ужин в дальнем конце, ел мало, говорил мало, и Брок отметил его только потому, что хозяин дважды за вечер ходил к нему сам, вместо того чтобы позвать. Немолодой, с гладко зачёсанными назад волосами и с очень спокойными руками. Кафтан на нём был тёмный, дорогой, по вороту шла тонкая светлая вышивка — не то ветка, не то стебель с мелкими цветами, Брок в этих делах не разбирался и разбираться не собирался.

— Пройдёмтесь, — сказал он. — Тут галерея хорошая, а во дворе сыро.

Пошли. Галерея была длинная, с окнами на одну сторону, и в стёклах отражались две свечи, которые нёс за ними слуга, отстав шагов на десять. За окнами лежала Корона, внизу светилось редкими точками — Пояс уже спал.

— Вам, полагаю, надоели благодарности, — начал спутник. — Тем не менее. То, что вы привезли, стоило дороже, чем вам заплатили, и это понимают все, кто имеет к делу касательство. Обыкновенно я подобного не говорю вслух.

— Ну, спасибо, — сказал Брок.

— Есть затруднение. — Тот шёл, заложив руки за спину, и смотрел под ноги. — Вещь, привезённую вами, надлежит поместить в оправу. Оправа готовилась загодя, работа велась долго и, скажем так, по частям. Части свели вместе, но они не держат.

— Я в этом ничего не смыслю.

— Вам и не нужно смыслить. Мне нужно, чтобы вы поняли положение. — Он остановился у окна. — Мастера, которые делали части, работы не понимали и понимать не должны были. Теперь требуется человек, способный увидеть вещь целиком. Такой человек в городе есть. Он изготовил оружие, убившее морского зверя, и при нём состоит лекарь, разумеющий в составах больше, чем половина Белых Ступ.

Брок молчал. Он и раньше догадывался, что этим кончится, ещё с той минуты, как узнал, что Кай в столице. А всё равно — когда произносят вслух, оно воспринимается тяжелее.

— Есть и второе, — продолжил тот. — Ваш приятель прибыл сюда с юга, с бумагой от королевского агента, и бумага эта, между нами говоря, выглядит слишком удобной. Его спутники ходят по городу, задают вопросы и суются в дела, которых им касаться незачем. У Серого Дома к нему претензий нет, а у меня есть сомнения. Сомнения — не обвинение, я это различаю.

— Сомневаться каждый горазд, — сказал Брок. — Он мастер. Мастера везде суют нос, у них ремесло такое.

— Возможно. — Спутник кивнул, будто ему и правда объяснили нечто дельное. — Оттого я и говорю с вами, а не с дознавателем. Вы его знаете давно, он вам верит — это следует из ваших же показаний. Мне нужно, чтобы он взялся за работу. Не согласился подумать, не пришёл посмотреть, а взялся и довёл до конца. Вместе с лекарем. Условия будут хорошие, я скупиться не намерен.