Вот оно, значит. Стой в стороне, отвернись, посмотри на дождь, а потом вернёшься к Алексу и скажешь, что всё уладилось. Удобно ведь. Настолько удобно, что у меня внутри на секунду отпустило, честно отпустило, и от этого сделалось противно.

— Нет, — сказал я.

— Кай…

— Нет, Торн. — Я взял его за плечо, за здоровое, и держал, пока он не перестал переступать. — Я его сюда принёс. Не ты. Я его через полдвора тащил и знал, зачем тащу, и решать за меня некому. Ты сегодня своё уже отработал, хватит с тебя.

Он смотрел на меня одним глазом, второй заплыл окончательно, и я видел, как он подбирает слова, а слова не подбираются. Потом он выдохнул и отступил на шаг, к стене, и остался там, повернувшись боком, не стал глядеть прямо.

Человек внизу успел за это время подтянуть под себя вторую руку. Он уже понял — со процентов. По лицу видно было — понял и приготовился что-то ещё сказать, набрал воздуха, а мне вдруг стало ясно, что если он скажет, я буду это слушать, а потом слушать ещё, и так до утра может продолжаться.

Я присел рядом и положил ладонь ему на грудь, туда же, куда бил. Огня оставалось немного, резерв просел до дна ещё в драке, но много и не требовалось. Он дёрнулся один раз, коротко, и рука его прошлась по моему рукаву. Потом всё. Один мощный тонкий импульс и конец. Человек рухнул на землю.

Я ждал, что вместе с его дыханием кончится и то, что было у меня под рёбрами весь вечер, но оно не кончилось. Стояло, где стояло, только теперь ему не за что было держаться, и оттого сделалось хуже.

Дождь пошёл мельче, почти водяной пылью. Я сидел на корточках возле человека, которого звали Раймо, и первая внятная мысль, пришедшая мне в голову, была совсем не про него: сколько сейчас времени и успею ли я к рассвету добраться до «Трёх Балок».

Вторая мысль пришла следом и была уже деловая. Здесь его оставлять нельзя. Не потому что жалко, а потому что тело — это вещь, которую найдут, и вокруг которой начнут задавать вопросы, а вопросы приведут к дому Берты, где лежит Виго и где Алекс сидит над медной трубкой. Ну и потом. У меня в ремесле есть правило, простое, дурацкое даже: взялся вести шов — веди до конца, брошенный на середине шов хуже, чем не начатый вовсе. Я поймал себя на том, что применяю его сейчас, и поморщился, но правило от этого работать не перестало.

— Торн.

— Ну.

— Идти можешь?

— Иду же. — Он оттолкнулся от стены и подошёл, стараясь ступать ровнее, отчего выходило только заметнее. — Что делать станем?

— Сжечь надо. Целиком, чтоб не осталось. Ты по здешним ямам лазил, пока от него уходил, — печей больших не видал?

Он подумал. Долго думал, честно, я даже успел прикинуть, что придётся искать самому.

— Видал одну. — Он показал подбородком куда-то за отвалы, в сторону Вала. — Тут за ямами двор, там раньше медь варили кажется, у них печь стоит с длинной трубой. Днём я мимо шёл, дверь на проволоке замотана, во дворе трава, но из трубы тянуло. Тёплая она. Может, кто по мелочи топит, а может, просто не остыла ещё с прошлой недели, эти горшечные печи по три дня стоят горячие, коли кладка добрая.

Мы стали снимать с него всё железное. Я сначала хотел просто рвать, а потом сообразил, что рвать глупо — пряжки, крючья, накладка на груди, ножны у пояса, всё это в огне не пропадёт и будет валяться в золе кучкой. Так что мы возились. Торн держал одной рукой, я расстёгивал, и вещи ложились рядом на камень, переставая понемногу быть его вещами. Плащ. Пояс с бляхой, стёртой посередине. Кошель, в котором звякнуло, и я даже не стал открывать. Маска, которую я подобрал последней и подержал в руке дольше, чем требовалось: под пальцами она была холодная, обыкновенная, передельная сталь с мягкой сердцевиной, и прятать ей больше стало нечего.

— Всё это в реку, — сказал я. — Только не сразу и не в одном месте.

— Само собой.

Двор нашёлся там, где Торн и говорил, — за третьей ямой, с рассохшимися воротами, замотанными проволокой поверху. Проволоку я не стал трогать, мы перелезли через угол, где ограда просела, и я едва не завалился, потому что правая рука на верхнем брусе не удержала. Печь стояла посреди двора, приземистая, обмазанная глиной вперемешку с битым кирпичом, с трубой, забранной сверху жестью. Я приложил ладонь к боку и почувствовал тепло, слабое, ниже человеческого. Она держала последний жар, тот самый, который остаётся в кладке, когда огонь ушёл, а камень ещё не сдался.

Тут бы, конечно, проще всего было дать своего Огня, разом, и не мучиться. Я даже потянулся внутрь, посмотреть, что там осталось, и увидел, что осталось совсем на донышке, Костный Очаг работал вхолостую и тянул из костей то, чего в них уже не было. А впереди обратная дорога, и дом с Виго, и утро с Эйрой, и кто угодно ещё может выйти из темноты, пока я стою тут и жгу. Так что нет. Ладно, обойдёмся по-человечески.

Топливо нашлось в дальнем углу — уголь, слежавшийся в комья, сырой сверху и сухой внутри, с полкороба. Мы таскали его вдвоём, и Торн, который мог носить только одной рукой, придумал подгребать культёй, прижимая ком к животу, и делал это без всякого выражения на лице, деловито. Раздувать пришлось руками через нижнее отверстие, сложенной вдвое доской, и первые полчаса это выглядело безнадёжно: уголь дымил, шипел, чадил мокрой вонью, и я уже подумывал плюнуть и всё-таки дать Ци, немного, чуть-чуть, только чтоб схватилось. Потом жар пошёл. Внутри загудело, кладка отозвалась, тяга потянула воздух в нижнюю щель с ровным сипением, и стало ясно, что печь эту клал человек, знавший дело.

Дальше была работа, про которую рассказывать особо нечего. Тяжело, долго, и всё время нужно было что-то делать руками: подгребать, подкидывать, ждать, снова подкидывать. Мы почти не говорили. Один раз Торн сел прямо на землю, спиной к печи, и я решил, что он отключился, но он поднял голову и спросил, много ли ещё, и я сказал, что до серого неба точно.

— У нас за такое суда не бывает, — сказал он потом. — В Рудах-то. Коли человек пришёл к твоей крепи и подпорку выбил, с ним и разговор один. Ты вот думаешь, поди, что я тебя утешаю.

— Немного думаю.

— Ну, немного и утешаю. — Он потёр культю выше повязки. — Но и правду говорю. Он же не поговорить пришёл, Кай. Он меня в подвале держал и цену мне назначал, а тебе бы после назначил. Ты сделал как надо.

Хорошие слова. Я даже был ему за них благодарен, вот честно, и всё-таки внутри от них ничего не сдвинулось, как не сдвигается вмятина на плоскости от того, что мастер рядом сказал «сойдёт».

— Берта чего сказала? — спросил я, вспомнив. — Ты ж от дома шёл.

— Сказала, что тут дворы соседские её послушают. Она этому Мартену давно своя, и через два двора тоже своя, и у кого она котлы латала — те тем более. — Торн подкинул в топку последний ком. — Никто чужому дознавателю сам ничего не понесёт, тут этого не любят.

Ну, соседские дворы. Оно и правда немало, я на такое даже не рассчитывал. Только двое-то ушли живыми, и один из них смотрел мне в лицо через огонь, и молчание Заречья им не помеха, они не здешние. Значит, времени у меня прибавилось, а спокойствия нет.

Я сказал это вслух. Торн выслушал, помолчал и ответил, что беглый наёмник без хозяина обычно первым делом думает, как самому не оказаться крайним, и что за такими редко приходят быстро. Может, и так. Проверять я не собирался.

Небо над Валом посерело раньше, чем я ожидал. Мы выгребли из-под колосника то, что осталось, и я долго перетирал это доской, пока не перестал различать в золе хоть что-то, потом ссыпали в старый короб и рассеяли по двум ямам и по канаве за оградой. Вещи Торн взялся нести сам, увязав в плащ, и по дороге к Морре мы бросали их порознь: пряжку с моста, нож в жижу у слива, кошель, не открывая, в яму с дождевой водой. Маску я утопил последней, у самого берега, придавив ногой в ил, и она ушла тяжело, без звука.

Обратно шли медленно. Торн под конец повис у меня на левом плече, потому что цепь стёрла ему щиколотку до мяса — видно она сильно болела, и всю дорогу бормотал, что дойдёт сам. Я его не слушал. Впереди, за штабелями, уже виднелся низкий дым над плавильнями, и где-то там, в доме с тонкими стенами, Алекс сидел над Виго и считал доли состава, а в Поясе, за рекой, просыпалась Эйра, к которой я обещал себе прийти утром.