— А я, стало быть, при чём?

— Вы приведёте его и будете при нём.

Брок повернул голову. Тот стоял, глядя в стекло, лицо у него в отражении было ровное, будто он о поставке сукна договаривался.

— Работа тонкая, — сказал он, — и мастера при такой работе бывают своевольны. Меняют замысел, переделывают, оставляют себе то, чего оставлять не следует. Мне нужен рядом человек, который вовремя заметит и вовремя скажет. И который отвечает не перед мастером, а передо мной.

— Сторож, значит.

— Поручитель. — Он наконец повернулся. — Вы уже поручались за него однажды, в Сером Доме. Я всего лишь предлагаю продолжить.

Брок стоял и слушал, как у него внутри складывается картинка, и складывалась она паршиво. Про Кая тут сомневаются, но Кай им нужен. Пока нужен — с ним будут говорить вежливо и платить хорошо, а как оправа встанет и вещь ляжет куда положено, сомнения-то никуда не денутся, и разбирать их станут уже без спешки, спокойно, с бумагами и с людьми из Серого Дома. И спрашивать тогда будут не у ловчего.

Он это понял не из слов. Слов таких сказано не было. Он понял по порядку: сперва работа, потом благонадёжность. У них всё в правильном порядке.

— А ежели он не пойдёт? — спросил Брок.

— Тогда мы будем искать другого мастера, а ваш приятель останется в столице человеком, о котором есть сомнения и от которого нет пользы. — Спутник помолчал. — Вы понимаете, что это не одно и то же.

— Понимаю.

— И ещё одно, раз уж мы говорим прямо. — Он снова заложил руки за спину. — Всё, что у вас нынче есть, дала Корона. Дала за дело, никто не спорит. Но Корона на то и Корона, что рука у неё двигается в обе стороны. Мне бы не хотелось видеть, как человек, оказавший государству такую услугу, вдруг обнаруживает вокруг себя закрытые двери. Я о вас навёл справки. Вы человек надёжный. Надёжные люди выбирают верно, я на это рассчитываю.

Брок молчал. Он умел молчать долго и знал, что молчание в таких разговорах иной раз стоит дороже согласия, потому что согласие можно потом припомнить, а молчание — попробуй припомни.

— Мне надо подумать, — сказал он наконец.

— Разумеется. — Тот кивнул и отошёл на шаг, и всё в нём сразу сделалось таким, будто беседовали они о лошадях. — Только не слишком долго, господин ловчий. До выхода на площадь несколько дней, а после площади вы станете человеком очень заметным, и приходить к вам с подобными разговорами будет неудобно.

Слуга со свечами двинулся следом за ним, и в галерее сразу стало темнее. Брок постоял ещё немного, глядя вниз, на редкие огни Пояса, и думал о том, что где-то там сейчас спит парень, которому он должен шестерых мертвецов и одну ночную драку на баркасе.

Ветра ночью не было, створки балкона стояли закрытые, и занавесь висела мёртво. Тишина стояла такая, какой у него отродясь не бывало — ни собак, ни голосов, ни ветра в щелях, только где-то далеко внизу простучали колёса и стихли. Он вытянул ноги, поглядел на свои сапоги, хорошие, мягкой кожи, купленные позавчера, и подумал, что за всю жизнь у него не было обуви, которая не промокала бы к вечеру.

Бутыль стояла на столике, где и стояла.

Он потянулся, взял её за горло, поставил перед собой и положил руку на пробку. Тёмное стекло, тяжёлое дно. Пробка вышла бы легко, он это знал по опыту, а дальше три глотка, и всё сразу упростится. Мысли, которые ходили в нём последний час, встанут в ряд и сделаются гладкими.

И они, собственно, уже начали.

Ну а что тут такого-то. Свести Кая с заказчиком — оно и есть свести, дальше пацан сам не дурак. Он мастер каких поискать, ему такая работа в радость, он и денег возьмёт, и имя себе сделает, а с оправой этой разберётся лучше всех ихних. Никого я не продаю. Я, наоборот, дверь ему открываю, которую он сам бы полгода ломал через свои цеха. А что за ним приглядят — так за ним и без меня приглядят, только чужие, а тут хоть я. Ну и вообще. Он взрослый мужик, пусть сам решает.

Брок послушал это всё внутри себя и понял, что складно. До того складно, что аж красиво.

И тут его вывернуло.

Потому что ровно так же складно у него получилось тогда, на баркасе. Он ведь и там себе всё объяснил, за те несколько вдохов, пока Лейв говорил про пятьсот золотых на брата. Объяснил про Дикие Земли, про то, что Оплот сам себя не отстроит, про то, что Кай выкрутится, он всегда выкручивается. Всё сходилось. Каждое слово к слову. А потом он смотрел, как поворачивается Больдо, и ничего в этом складном не осталось.

Он убрал руку с пробки и отодвинул бутыль подальше, к самому краю столика.

Посидел. Встал, прошёлся по комнате, распахнул створки — дохнуло ночной сыростью и дымом снизу. Постоял, поглядел на чёрный город. Злость на самого себя поднималась и не находила выхода, он поймал себя на том, что хочет вернуться к столику, и от этого разозлился ещё сильнее.

А потом вспомнилось старикашкино.

Портной ведь про мастера своего рассказывал — что тот всю жизнь просидел в Тихих Дворах и в Корону не поднялся, хоть звали. И сказал ещё: заказчик, мол, ходит близко, а мерку снимать надо издали. Брок тогда пропустил мимо ушей, пьяный был, а сейчас оно вылезло и встало поперёк. Вот они сегодня все ходили близко. Свечи, серебро, «господин ловчий», рука в обе стороны. И пока стоишь среди них, мерку с себя снять невозможно. А потом вдруг вспомнил о том, кто жил в этом доме до него. Практик стадии Пробуждения, по слухам дошедший до Перерождения. И даже старикашка этот говорил, что место где жил такой силы практик — есть место особенное, и глупо было бы не воспользоваться этим местом, так как это Место Силы по своей сути.

Он опустился на пол посреди комнаты, как был, в кафтане, скрестил ноги и закрыл глаза.

Первые полчаса вышли поганые. Он не сидел так с той зимы, когда Йорн заставлял его дышать по счёту, и тело давно отвыкло: спина ныла, колено выворачивало, а под веками лезло то мальчишкино фырканье, то Каленые эти проклятые. Ци болталась внутри мутно и тяжело, огонь не собирался, Земля не садилась. Он раз пять чуть не плюнул.

Потом, где-то на седьмом или восьмом заходе, он почувствовал.

Оно шло снизу, от каменного пола, и было не то чтобы сильным, а тонким, ровным, как сквозняк из хорошо сложенной трубы. Воздух в комнате будто ощущался иначе на самом деле, чем в других комнатах: он не давил и не рассеивался, а держался, и Ци, которую Брок выпускал по кругу, не уходила в стены, а возвращалась. В столице такого не было нигде. Он по этому городу ходил уже достаточно долго и всё удивлялся, до чего тут пусто дышать, будто в выработанном забое, где породу выбрали до последней жилы.

А здесь — нет. Здесь кто-то сидел годами и вытоптал в воздухе дорожку, а дорожка эта осталась.

Брок открыл один глаз, оглядел лепные цветочки под потолком и хмыкнул.

Ах вы ж, значит, ублюдки. Дали дом. Дали, не глядя, потому что дом как дом, стоит пустой после старика, которого никто не помнит, а ловчему надо где-то жить. И ходить теперь будете, и намекать, и рукой своей двигать в обе стороны.

Ну ходите. А я из этого места вытяну всё, что в нём осталось, до последней капли. Ансгар твой, или как тебя там, Вечное Дыхание, — ты не серчай, я тебя не знал, но воздух твой попользую, мне надо. Мне девятая ступень уже в спину дышит, а дальше стоит стена, о которую я который год лбом бьюсь.

Он посидел ещё, уже спокойнее, и додумал остальное.

Согласиться придётся. Отказать в лоб — значит вылететь отсюда завтра же и потерять всё, чем можно Каю помочь; без чина и без дома он опять сделается стариком с усами и без денег, а от такого пользы никакой. Так что пусть думают, будто взяли. Пусть считают, что ловчий надёжный и выберет верно.

Но пойдёт он к Каю первым. Раньше всех уговоров, раньше золота и хороших условий. Придёт трезвый, сядет и выложит как есть: тебя хотят на работу, работа настоящая, деньги настоящие, а как сделаешь — станут смотреть, кто ты такой и зачем приехал, но смотреть будут не по-доброму. А меня к тебе приставили сторожем, вот прямо так и приставили, я тебе про это говорю сам, чтоб ты потом не думал, будто я опять.