Он не мог знать наверняка — стоя у соседних козел, скованный необходимостью изображать собственную занятость и не привлекать к себе ненужного внимания, — был ли эффект, который он наблюдал, действительно электрохимическим по своей природе или же подчинялся каким-то совершенно иным, недоступным его пониманию законам; но одно становилось ему ясно с каждой минутой наблюдения всё отчётливее: то, что происходило на этом дворе, не имело ничего общего ни с одной из существующих научных реконструкций процесса обработки камня в Древнем Египте, ни с медленным, многодневным истиранием медными пилами и абразивным песком, ни тем более с фантастическими, отвергаемыми серьёзной наукой версиями о звуковой левитации или мистическом “размягчении” камня растительными кислотами, которыми пестрели любительские сайты и псевдонаучные телепередачи. Это было нечто третье, промежуточное — технология, использующая принципы, которые его собственная эпоха открыла заново лишь спустя тысячелетия, но применяемая здесь не индустриальным способом, а ритуализированным, тщательно охраняемым от посторонних глаз узким кругом посвящённых, — технология, чьё истинное происхождение, теперь он почти не сомневался в этом, следовало искать не в постепенном техническом прогрессе местных мастеров, а в чём-то ином, куда менее объяснимом.

За неполный час, что медная полоса, направляемая уверенными, но, как теперь становилось ясно, лишь корректирующими прикосновениями рабочих, прошла путь сквозь толщу известнякового блока, Мохов успел увидеть то, что заставило его — археолога, привыкшего мерить точность обработки древних артефактов долями миллиметра и радоваться любой находке, где отклонение от идеальной плоскости не превышало пары градусов, — испытать нечто похожее на благоговейный, почти религиозный трепет: распил, оставшийся на месте прохода полосы, был безукоризненно, невозможно ровным, без малейших сколов, без единой неровности, какая неизбежно осталась бы при чисто механическом истирании камня вручную, — плоскость, отполированная до блеска, будто её обработали не примитивным медным инструментом, а высокоточным современным станком.

VI

Нил, стоя у своих козел с теслом, к которому он так и не притронулся за весь этот час, поймал себя на мысли, что впервые за всю свою десятилетнюю карьеру он не просто наблюдает нечто новое, а становится свидетелем того, что полностью, безоговорочно опровергает едва ли не всё, чему его учили в университете, всё, что он сам писал в собственных статьях и черновиках диссертации о технологиях каменной обработки Древнего царства.

Он вспомнил бесчисленные дискуссии, которые велись в академических кругах десятилетиями: о медных пилах, требовавших, по самым оптимистичным подсчётам, несколько недель кропотливого труда на один-единственный распил гранитного блока; о так называемых “трубчатых свёрлах” с абразивом, чьи следы на некоторых сохранившихся артефактах вызывали ожесточённые споры о реальной скорости и методе их работы; о деревянных клиньях, набухавших от воды и раскалывавших камень по естественным трещинам, — обо всём том корпусе более или менее правдоподобных, но неизменно медленных, трудоёмких объяснений, которые наука предлагала взамен маргинальных, отвергаемых ею теорий о вибрационных резонаторах, акустической левитации и прочих технологиях, слишком похожих на нечто, позаимствованное из фантастических романов, чтобы серьёзный учёный мог отнестись к ним всерьёз.

Здесь, на этом дворе, реальность, судя по всему, оказывалась где-то посередине — куда более прозаичной, чем какая-либо мистика, и одновременно куда более продвинутой технически, чем любая из принятых академических версий: не магия, не левитация, а нечто вроде прикладной, тщательно скрываемой электрохимии, воплощённой в примитивных на первый взгляд, но на деле изощрённых устройствах, чьё истинное происхождение оставалось для него пока совершенной загадкой.

“Значит, вот как, — думал он, медленно, машинально проводя пальцем по гладкому, почти зеркальному срезу готового блока, который двое работников, кряхтя, снимали с козел и укладывали на деревянные полозья для дальнейшей транспортировки. — Вот почему блоки внутренних камер и облицовки подогнаны с точностью, недостижимой якобы примитивным бронзовыми инструментами. Не потому, что здесь работали инопланетные лазеры, как любят писать в жёлтой прессе, и не потому, что древние египтяне владели утраченным ныне тайным знанием сами по себе, — а потому, что кто-то, кого сами египтяне числят среди богов или их посланников, дал им в руки инструмент, принцип действия которого они, вероятно, и сами толком не понимают, лишь воспроизводя заученный, передаваемый ритуал его использования”.

VII

Ответ на вопрос, почему далеко не все блоки, из которых складывалась гигантская пирамида, обрабатывались подобным образом, Мохов получил ближе к вечеру того же дня, когда партию, отработавшую положенную смену на дворе, вывели обратно за ограду и присоединили к общей колонне, тащившей уже готовые, обработанные блоки к дороге, ведущей вниз, к пристани.

Пока они шли, он украдкой, стараясь не привлекать внимания конвоиров, разглядывал устройство самой транспортной цепочки — и постепенно в его сознании начала складываться картина, которая, при всей своей фантастичности, обладала той же внутренней, практической логикой, что и всё увиденное им прежде на этой стройке.

Блоки, прошедшие через двор Меры, — а таких, судя по общему объёму производства, было явное меньшинство от общего числа камней, укладываемых в тело пирамиды, — предназначались, насколько он мог судить по разговорам сопровождавших колонну писцов, исключительно для облицовки внешних граней сооружения, для перекрытий и стен внутренних камер, коридоров, а также для нескольких особо ответственных конструктивных элементов, вроде разгрузочных плит над погребальной камерой, — то есть именно для тех частей постройки, где точность подгонки действительно имела критическое, а не только эстетическое значение, где малейший просчёт в геометрии грозил обрушением сотен тонн вышележащей кладки. Подавляющее же большинство блоков, составлявших само тело пирамиды — тот колоссальный, невидимый снаружи массив, который в итоге и придавал сооружению его окончательную форму и объём, — обрабатывалось куда более простым, привычным ему по научной литературе способом: грубой теской бронзовыми тёслами и каменными молотками, без всякой электрохимической магии, потому что для внутренней, скрытой от глаз кладки идеальная геометрия попросту не требовалась — важна была лишь достаточная плотность прилегания соседних камней друг к другу, которую опытные каменотёсы обеспечивали навыком, а не сверхточной технологией.

“Логично, — подумал Мохов, впрягаясь вместе с остальными в канат очередных саней. — Зачем тратить редкий, наверняка требующий сложного, ограниченного ресурса метод там, где хватит и обычного труда сотен рабочих рук? Технология, доступная избранным, бережётся для того немногого, что действительно определяет судьбу всего сооружения, — а всё остальное, вся эта многотысячная людская масса, все эти сани, канаты, водой политые пандусы существуют именно затем, чтобы не привлекать лишнего внимания к тому редкому, тайному ядру процесса, которое происходит за глухой оградой, куда допускают далеко не каждого”.

От этой мысли ему стало не по себе куда сильнее, чем от одного только фантастичности увиденного технологического чуда: если распределение труда на этой стройке действительно строилось по такому принципу, значит, вся многотысячная армия каменотёсов, волочильщиков и носильщиков, весь этот кипящий, потный, изнурённый жарой человеческий муравейник, которым он не переставал восхищаться с самого первого взгляда на посёлок, служил в конечном счёте лишь ширмой, необходимым, но второстепенным фоном для куда более узкого, тщательно охраняемого проекта, суть которого простые труженики вроде Мериры или Небетки, вероятно, не понимали и никогда не поймут.