Но в самый разгар работы на раскопе, по рации наверху сообщили новость от чего лицо Рейнманна принявшего вызов вытянулось в мрачную гримасу.

И тут же облетела всех присутствующих: спецтранспорт с пневматической подвеской, выехавший за ценным грузом, сломался на полпути к лагерю. Перевозить рассыпающийся артефакт на обычных грузовиках по разбитой пустынной дороге было равносильно его уничтожению. Внятных сроков ремонта никто дать не мог — запчасти в эту глушь пришлось бы везти из самого Каира.

После короткого и тяжелого совещания решение приняли единственно верное. Саркофаг с мумией пока оставили в подземелье. Здесь, в глубокой камере, хотя бы сохранялся естественный микроклимат, уберегавший древние ткани от уничтожающей поверхности зноя. Убедившись, что конструкция надежно зафиксирована, реставраторы начали выбираться наверх, оставляя находку в привычной для неё вековой тишине.

Несмотря ни на что вечером снова было пиво, граппа и арака. Лагерь продолжал под музыку ликовать и отмечать находку, несмотря на досадное недоразумение с машиной.

Мохов, с бутылкой недопитого пива смеясь вышел из под навеса, где шло основное веселье. За ним увязалась Кира, повиснув на его руке, потому что ноги уже плохо держали от выпитого.

— Даня, пошли пройдёмся, мне что-то уже дурно от этой граппы…

— А я тебе говорил, не мешай её с аракой, завтра будешь умирать…— Икнув ответил он, бросая бутылку в контейнер для мусора.

— Это будет завтра, а сейчас Данька мы с тобой самые счастливые на свете…такое событие…это ведь сейчас реально большая редкость.— Томно произнесла она положив ему голову на плечо.

— Ага, а вот я по моему оставил в камере свой инструмент. Слушай, надо будет спуститься за ним, а то завтра если приедет машина, боюсь в суматохе той забыть о них.

— Да ну брось, никуда они не денутся. Завтра заберёшь, пошли может спать?!

— Кира, ты иди, а я сейчас туда и обратно, тут ведь недалеко, не хочу бросать их там.

— Ну тогда я с тобой.

Они прошли ко входу с раскопками какое ярко было освещено прожекторами и скользнули внутрь, осторожно продвигаясь по расчищенным проходам.

Внутри были расставлены светодиодные лампы дающие достаточно света, чтобы было всё видно. Почти перед самым входом в камеру, Кира остановилась и виновато произнесла, что ей срочно надо по нужде. Мохов махнул рукой— мол найди укромный уголок, а он пока спустится в камеру.

Его инструменты сложенные в брезентовый рулон, лежали недалеко от упакованного к перевозке саркофага. Спустившись, он легонько хлопнул по силуэту человека изображённому на крышке гробницы.

— Ну что парень, готов увидеть свет?— Произнёс он слегка улыбнувшись и невольно снова засмотрелся на горящие ровным пламенем светильники, какие по настоянию Рейнманна было решено поднять только вместе с мумией.

Наклонившись чуть ближе к ближайшему из них, чтобы в очередной раз попытаться понять принцип его свечения, вдохнул тонкий, едва уловимый запах, исходивший будто из самого воздуха камеры — сладковатый, слегка металлический, ни на что прежде виденное им не похожий.

— Данил, — донёсся до него голос Киры откуда-то издалека, будто через толщу воды, — что ты там так долго… — но конец фразы уже потонул в нарастающем гуле, заполнившем его голову изнутри, в том самом гуле, похожем на звук высоковольтной линии в безветренную погоду, который он прежде никогда не слышал, но который отчего-то показался ему смутно, необъяснимо знакомым.

Свет ламп, и настоящих, электрических, и тех, древних, немыслимых, начал плыть перед глазами, стены камеры со звёздной картой на миг растворились в каком-то ослепительном, беззвучном сиянии — и последнее, что успел подумать Мохов, теряя опору под ногами и падая (или ему просто показалось, что он падает?) в темноту, было не о жене, не о находке, не о карьере, а о том странном человеке у костра, произнёсшем слова непонятного языка, — и о том, что, кажется, он должен был отнестись к его предупреждению серьёзнее.

I

Первым, что вернулось к нему из небытия, была не мысль и даже не ощущение собственного тела, а звук — сухой, скребущий шорох, будто кто-то методично пересыпал горсть песка из ладони в ладонь прямо у него над ухом. Затем пришла боль: тупая, пульсирующая, сосредоточенная где-то в затылке и растекающаяся оттуда по всему черепу, как трещина расползается по стеклу. И только после этого — свет, беспощадный, белый, без единого оттенка, будто кто-то содрал с неба всю его синеву и оставил взамен раскалённую добела пустоту.

Мохов открыл глаза и тут же зажмурился снова, ослеплённый. Попытался поднять руку, чтобы прикрыть лицо, и обнаружил, что рука не слушается сразу — сначала откликнулась вспышкой боли в плече, будто он всю ночь пролежал на камне в неестественной позе. Что, как оказалось секундой позже, когда он всё же заставил себя сесть и осмотреться, было чистой правдой.

Он лежал в неглубокой расщелине между двумя выветренными скальными выходами — не гранитными, а какими-то песчаниковыми, изъеденными ветром до состояния пчелиных сот, с сотнями мелких каверн и углублений, в которых гнездились тени, невероятно чёрные на фоне слепящей белизны камня. Вокруг, насколько хватало глаз, не было ничего, кроме барханов — волнистого, застывшего в неподвижности моря песка, тянувшегося до самого горизонта во все стороны, куда бы он ни повернул голову. Ни палаток. Ни бытовок. Ни характерного гула генераторов, к которому он успел привыкнуть за пять недель экспедиции настолько, что перестал его замечать, — а теперь, в его отсутствие, тишина показалась почти физически ощутимой, давящей на барабанные перепонки сильнее, чем любой шум.

Первой связной мыслью, которая пробилась сквозь плотную пелену дурноты, была абсурдная в своей бытовой прямоте: “Я всё ещё пьян”. Он честно попытался вспомнить, сколько выпил накануне вечером у костра, но память обрывалась где-то на моменте, когда он спустился в погребальную камеру за оставленным инструментом, — а дальше был только гул, свет, плывущий перед глазами, и ощущение падения в темноту, которое сейчас, при свете дня, казалось скорее осколком дурного сна, чем реальным воспоминанием.

— Кира, — позвал он, и собственный голос показался ему чужим, сиплым, будто горло не открывали несколько дней подряд. Ответа не последовало — только ветер, поднимавший на гребне ближайшего бархана тонкую, стелющуюся позёмку песка.

Попытался подняться на ноги, и тут же пожалел об этом: покачнулся, голова отозвалась новой вспышкой боли, а к горлу подступила тошнота, которую он с трудом подавил. Осмотрел себя — и вот тут в первый раз что-то внутри него, ещё не осознанное разумом, но уже уловленное чем-то более древним и звериным, шевельнулось предчувствием неладного. На нём была та же одежда, в которой он спускался в камеру: выцветшая бандана, обвязанная вокруг головы, песочного цвета бриджи чуть ниже колена, разношенные полевые ботинки. Голый торс покрывал тонкий слой сухой соли — след давно высохшего пота, — и на рёбрах, там, где он, видимо, ударился при падении, наливался нехороший, тёмно-лиловый кровоподтёк.

Ни телефона в кармашке на поясе( его он по видимому оставил у себя в палатке).Ни фонарика, который он всегда носил с собой в поле.

Он огляделся вокруг ещё раз, теперь уже методично, привычным взглядом человека, обученного читать ландшафт, — и вот тогда заметил то, что заставило его замереть на месте с внезапно пересохшим ртом.

Скальные образования, среди которых он очнулся, не были ему знакомы. Он провёл на плато Гиза почти пять недель, изучил каждую складку местности в радиусе нескольких километров от лагеря — эти пористые, изъеденные ветром выступы песчаника, выстроившиеся неровной грядой, он видел впервые в жизни. И дело было даже не в незнакомости самого пейзажа — мало ли какой участок пустыни мог показаться ему новым после ночного беспамятства, — а в том, что здесь не было ничего. Ни следа человеческой деятельности. Ни обрывка полиэтилена, занесённого ветром из ближайшего каирского предместья, ни ржавой консервной банки, ни даже привычного гула далёкого шоссе, который в окрестностях Гизы был слышен почти отовсюду, стоило только прислушаться. Только ветер, только песок, только выжигающее лёгкие солнце, поднявшееся уже довольно высоко над горизонтом и обещавшее к полудню ту самую убийственную жару, которую он так хорошо изучил за последние недели.