Слова эти — "тот, кто упокоится здесь" — обрушились на Мохова с тяжестью, сравнимой разве что с тяжестью самих гранитных плит, темневших в нишах над его головой, потому что в это самое мгновение в памяти с пугающей отчётливостью прозвучали слова, сказанные Хранителем в ту страшную ночь, распростёртого на пыльной земле двора: путь домой лежит через саму пирамиду, через то, что будет погребено внутри неё, когда придёт срок, — и через понимание истинной природы того, кто первым потревожил этот покой в его собственном, немыслимо далёком веке.

Он стоял неподвижно, глядя на приоткрытую нишу с укрытой в ней гранитной глыбой, и в сознании его, будто фрагменты давно разбитого сосуда, медленно, неотвратимо складывались воедино детали, которые он прежде старательно избегал связывать между собой из чистого инстинкта самосохранения: золотой саркофаг под плато Гиза, вскрытый его собственными руками в ночь, которую он до сих пор не мог заново пережить без внутренней дрожи; предупреждение незнакомца в белом, прозвучавшее у ночного костра его археологического лагеря; и вот теперь — эта самая, ещё не достроенная камера, эти самые ниши, эти самые плиты, которым, если верить словам Хранителя, суждено было однажды навсегда запечатать вход к тому, чей покой он потревожил на раскопках 2026 года.

Оставался лишь один, самый пугающий вопрос, ответа на который Мохов, сколько ни бился над ним ночами, не мог найти самостоятельно: если тот, чей покой он потревожил в собственную эпоху, действительно должен был быть погребён именно здесь, в этой самой, ещё возводящейся у него на глазах пирамиде, — не означало ли это, что весь тот золотой саркофаг, все те артефакты, которые он и его коллеги извлекли из подземной камеры на плато в далёком будущем, на деле лишь дожидались там своего часа, будучи впервые заложенными сюда его же руками — или чьими-то другими руками, действовавшими сообразно тому же самому, неведомому ему замыслу, — именно сейчас, в это самое, четырёхтысячелетнее прошлое, которое он по чистой случайности, а быть может, и не случайности вовсе, оказался призван наблюдать изнутри?

Мысль эта, стоило ей однажды сформироваться в его сознании, отказывалась покидать его, свиваясь в тугую, мучительную петлю замкнутого времени, — петлю, в которой причина и следствие, начало и конец одного и того же события менялись местами так, что человеческий разум, привыкший мыслить линейно, отказывался принимать подобную конструкцию без острого, почти физического дискомфорта. Что, если он сам, вскрыв в 2026 году саркофаг, запечатанный здесь, в 2560 году до нашей эры, стал не случайным нарушителем чужого покоя, а необходимым, предусмотренным заранее звеном той самой цепи событий, что привела его — через века, через немыслимый разрыв самой ткани времени — назад, к истокам собственного открытия, чтобы он мог своими глазами увидеть, как создаётся та самая гробница, чьё содержимое он потревожил, ещё не родившись?

Ответа на этот вопрос у него не было — и, судя по всему, не было его пока ни у кого из тех немногих, к кому он мог бы обратиться за разъяснением: ни у Мерерукы, чьи знания ограничивались практической стороной строительства, ни у самого Хемиуна, для которого, судя по всему, тайна назначения будущей гробницы оставалась столь же недоступной, как и для простого работника с пандуса, ни тем более у кого-либо из тех немногих товарищей по несчастью, что делили с ним циновку в бараке. Оставался лишь один источник, способный, вероятно, пролить свет на эту загадку, — тот, встречи с которым Мохов страшился теперь сильнее, чем прежде, но к которому, вопреки этому страху, его неудержимо, будто магнитом, продолжало тянуть: сам Хранитель Меры, чьё истинное лицо, чьи истинные намерения оставались для него по-прежнему такой же непроницаемой загадкой, какой была для него в первые недели плена и сама эта чужая, невозможная эпоха.

Дни между тем шли своим чередом, наполненные новой, куда более интеллектуально насыщенной, но от того не менее изматывающей рутиной: расчёты объёмов, сверка нарядов, разметка очередных участков кладки, редкие, но всякий раз ошеломляющие своей новизной визиты вглубь строящегося тела пирамиды. Мохов постепенно осваивался в новой для себя роли, заслуживая — насколько вообще было возможно заслужить нечто подобное в его положении — сдержанное, но растущее доверие и Хемиуна, и Мерерукы, и даже угрюмого, немногословного Пенну, чьё первоначальное недоверие к чужеземному выскочке постепенно уступало место профессиональному, хотя и по-прежнему тщательно скрываемому уважению.

Он видел, как наносились на готовые к укладке блоки те самые короткие пометки красной охрой, что он замечал прежде на распиленных на дворе Меры камнях, — не декоративные росписи, каких он, признаться, наивно ожидал увидеть, наслушавшись в своё время популярных лекций о богато украшенных стенах позднейших гробниц, а короткие, деловитые знаки, обозначавшие принадлежность каждого блока к определённой рабочей партии, дату его обработки, иногда — короткое, ритуальное пожелание удачи или благоволения богов тому отряду, что доставил и уложил его на место. Он видел, как писцы Хемиуна, разложив на низком столике свежий папирус, наносили на него тростниковой кистью, смоченной в чёрной и красной туши, схемы очередных участков кладки, помечая уже уложенные ряды и намечая контуры тех, что предстояло уложить в ближайшие недели, — и с растущим, уже почти профессиональным интересом отмечал про себя, насколько эта система документации, при всей своей архаичности, напоминала — в самых общих, функциональных чертах — привычные ему по собственной эпохе строительные чертежи и производственные графики.

И однажды, разбирая вместе с одним из старших писцов Хемиуна очередную партию готовых остраконов с пометками рабочих партий, он наткнулся на короткую, полустёршуюся надпись на внутренней, невидимой снаружи стороне одного из готовящихся к укладке в верхние камеры блоков — надпись, содержавшую имя, от которого у него внутри всё оборвалось с той же самой леденящей ясностью, что охватывала его при каждой новой встрече с прошлым, оказавшимся вдруг настоящим: "Дружина Хуфу", — имя рабочей артели, которую, как он прекрасно помнил по собственной научной литературе, обнаружат в разгрузочных камерах над погребальным покоем спустя без малого четыре с половиной тысячелетия, в 1837 году, английский полковник Говард Вайз, — обнаружит и объявит едва ли не единственным прямым, недвусмысленным свидетельством имени истинного заказчика пирамиды, свидетельством, вокруг подлинности которого его коллеги по академическому цеху будут спорить ещё не одно десятилетие, даже не подозревая, что человек, стоящий сейчас перед этой самой надписью в её изначальном, ещё свежем виде, однажды будет читать те же самые слова совсем в другую эпоху, среди руин той самой цивилизации, что сейчас кипела и трудилась вокруг него в полном расцвете собственного могущества.

I

Дни, последовавшие за первым посещением внутренних помещений пирамиды, слились для Мохова в череду всё более частых поручений, уводивших его вглубь возводимого сооружения, — и с каждым новым визитом он открывал для себя очередную грань того исполинского, тщательно продуманного инженерного замысла, что скрывался за ослепительно белым, безупречно гладким фасадом Дома Вечности. Ему всё чаще поручали задания, требовавшие самостоятельного, а не только исполнительского участия: сверить разметку очередной ниши с эталонным чертежом, снять промеры готового участка кладки, доставить исправленные таблички распорядителю того или иного узла работ, — и с каждым таким поручением перед Моховым приоткрывалась новая часть общей картины, складывавшейся в его сознании в подробность, недоступную прежде ни одному исследователю его собственной эпохи.

Именно в один из таких дней, сопровождая распорядителя внутренних работ к участку, где заканчивалось возведение верхней части Большой галереи, он впервые обратил внимание на нечто, прежде ускользавшее от его взгляда, — невысокую, тщательно замаскированную нишу в толще стены, у самого начала наклонного прохода, ведущего, судя по всему, к погребальной камере. Ниша эта, в отличие от прочих, использовавшихся для хранения инструментов или временного размещения строительных материалов, была почти пуста, если не считать нескольких массивных, грубо отёсанных гранитных блоков продолговатой формы, аккуратно уложенных один на другой у самой её задней стены, — чьё назначение оставалось для Мохова неясным вплоть до того момента, пока распорядитель, перехватив его любопытный взгляд, не соизволил дать короткое пояснение.