Он, слушая это объяснение, не мог не узнать в увиденном одну из самых знаменитых загадок собственной научной дисциплины — те самые гранитные пробки-заглушки, что в его собственную эпоху были обнаружены в нижней части восходящего прохода пирамиды Хеопса и на протяжении почти двух столетий вызывали ожесточённые споры исследователей: как удалось строителям доставить эти многотонные блоки в узкий, наклонный коридор, где не оставалось места ни для сколько-нибудь значительной группы рабочих, ни для громоздких подъёмных механизмов, — и каким образом сами эти блоки, чьи размеры превышали ширину прохода, вообще оказались внутри сооружения, если, как предполагало большинство серьёзных реконструкций, их невозможно было пронести через уже возведённые, более узкие участки коридора.

— Их закладывают в нишу заранее, ещё до того, как достраивают верхние ряды кладки, — пояснил распорядитель, когда Мохов, осторожно подбирая слова, поинтересовался этим обстоятельством, — а после, когда время придёт, остаётся лишь выбить деревянные подпорки, держащие их на месте, и позволить им самим соскользнуть вниз по хорошо смазанному желобу, вырубленному в полу прохода. Тяжесть камня и наклон коридора сделают всё остальное — работа, не требующая ни силы многих рук, ни тайных умений двора Меры, а только верного расчёта угла наклона да надёжности подпорок.

Объяснение это, при всей своей кажущейся простоте, произвело на Мохова впечатление едва ли не большее, чем любое из увиденных им прежде технологических чудес, — потому что демонстрировало не сверхъестественное вмешательство, а безупречный, выверенный до мельчайших деталей инженерный расчёт, доступный человеческому разуму без всякой посторонней помощи: решение, которое он сам, вооружённый университетскими познаниями в механике, признал бы элегантным и остроумным, не будь оно приправлено зловещим осознанием истинного предназначения этих камней — навеки замуровать того, кто будет упокоен в самом сердце сооружения, от любого, кто рискнёт потревожить его покой.

Не менее занимал Мохова и другой вопрос, терзавший его с первых же дней новой службы, — вопрос о том, куда девалась колоссальная масса грунта и щебня, извлекаемого при выработке внутренних помещений сооружения, ведь ещё до начала возведения самой кладки строителям предстояло вырубить в скальном основании плато и в толще уже уложенных нижних рядов не только сами проходы и камеры, но и вспомогательные шахты, назначение которых оставалось для науки его эпохи предметом бесконечных, так и неразрешённых споров, — и ответ на этот вопрос он получил довольно скоро, когда его в очередной раз временно перебросили с чертёжной работы на общие нужды стройки, воспользовавшись нехваткой рабочих рук на одном из участков.

Выработка, как оказалось, вывозилась тем же путём, каким доставлялся на плато и весь прочий строительный материал, — только в обратном направлении: измельчённая порода и обломки, оставшиеся от высекания внутренних помещений, грузились в плетёные корзины, на деревянные носилки и выносилась наружу вереницей носильщиков через тот же коридор, которым Мохов уже не раз проходил с чертёжными поручениями, а затем ссыпалась на обширных отвалах у подножия плато, — отвалах, чья высота и протяжённость, как невольно отметил про себя Мохов, глядя на них однажды с вершины пандуса, отдалённо напоминала ему те самые загадочные насыпи, что археологи его собственного века находили в окрестностях пирамид Гизы, так и не сумев до конца согласиться между собой относительно их истинного происхождения и назначения.

— Часть щебня идёт на подсыпку самих пандусов, — пояснил ему однажды старшина партии носильщиков, к которой Мохова временно прикомандировали, коренастый, немногословный человек по имени Хеви, — часть — на отсыпку насыпей вдоль канала, чтобы удержать разлив Нила в нужных пределах. Ничего не пропадает даром на этой стройке, чужеземец, даже пыль, выметенная из-под ног писцов, идёт в дело — на ней после растят финиковые пальмы у дворцовых стен.

Роспись и резьба, украшавшие стены некоторых из уже готовых помещений — прежде всего той самой узкой, но богато оформленной камеры, что примыкала к нижней части восходящего прохода и которую местные мастера называли между собой Чертогом Царицы, хотя сам Мохов прекрасно знал из собственных научных штудий, что подлинное назначение этого помещения оставалось спорным даже в его собственную эпоху, — оказались делом рук отдельной, немногочисленной группы ремесленников, чьё появление на объекте Мохов застал лишь однажды, да и то мельком, сопровождая очередное поручение в дальний конец галереи.

Художники эти, в отличие от прочих работников стройки, облачённых в простые схенти из грубого полотна, носили передники чуть более тонкой выделки, перепоясанные широкими кожаными ремнями с закреплёнными на них связками тростниковых кистей и небольшими кожаными мешочками, в которых, как успел разглядеть он, хранились растёртые в тончайший порошок минеральные пигменты: охра различных оттенков, придававшая изображениям тёплую, золотисто-коричневую гамму; малахитовая зелень; лазурит, привозимый, насколько ему было известно из академической литературы, за тысячи километров из горных областей будущего Афганистана; и уголь, дававший глубокий, насыщенный чёрный цвет для контурных линий. Прежде чем нанести краску, стену покрывали тонким слоем гипсовой обмазки, тщательно заглаженной до идеальной гладкости, — а уже поверх неё старший мастер наносил тонкой кистью контур будущего изображения, следуя строгому, веками отработанному канону пропорций человеческой фигуры, известному Мохову по бесчисленным репродукциям в учебниках истории искусства.

Но не сама роспись поразила Мохова сильнее прочего в тот день, а иероглифические надписи, испещрявшие стены соседнего, ещё не до конца отделанного прохода, — надписи, вырезанные в твёрдом, неподатливом граните с такой безупречной, почти машинной точностью, что человеку его эпохи оставалось лишь развести руками перед подобным мастерством ручной резьбы. Приглядевшись внимательнее, воспользовавшись коротким мгновением, пока сопровождавший его распорядитель отвлёкся на разговор с одним из мастеров, Мохов различил у самого края одной из ещё незаконченных надписей знакомую ему тонкую медную полосу, подсоединённую всё теми же неприметными проводами к спрятанному в тени бронзовому сосуду, — и понял с той же леденящей ясностью, что сопровождала прежде каждое подобное открытие, что и здесь, в резьбе по камню, применялась та же самая, тайно охраняемая технология, что и при распиле облицовочных блоков на дворе Меры, — только в куда более тонком, искусном её применении, позволявшем выжигать в толще гранита линии иероглифов с точностью, недостижимой для простого резца и молотка.

V

Мысль о том, кто в действительности будет упокоен в стенах возводимого сооружения, не оставляла Мохова с самого дня его назначения на двор Меры, но именно теперь, повидав собственными глазами и гранитные пробки, ожидающие своего часа в потайной нише, и Чертог Покоя с его литым, искусственным камнем, эта мысль обрела для него новую, куда более тревожную остроту. Слова Хранителя, произнесённые в их последнюю встречу — о том, что путь домой лежит через понимание истинной природы того, кого сам Мохов потревожил в собственном веке, — всплывали в его памяти снова и снова, складываясь в единую, пугающую своей логической стройностью догадку, от которой он до последнего пытался, но так и не сумел отмахнуться.

Случай, укрепивший его в этой догадке, представился спустя несколько дней, когда, разбирая вместе с распорядителем очередную партию чертежей погребальной камеры, тот обронил, задумавшись над одной из деталей разметки, фразу, показавшуюся Мохову куда более значительной, чем сам тот, судя по всему, предполагал.

— Странное дело, — произнёс он, скорее рассуждая вслух, чем обращаясь непосредственно к своему помощнику, — размеры саркофага, что готовят для Чертога Покоя, не вполне совпадают с теми, что были у меня в первоначальных записях два месяца назад. Хранители присылали новые распоряжения, требуя расширить нишу под каменное ложе на добрых полтора локтя — будто готовят место не для одного владыки, а для чего-то большего, для целого погребения со всей полагающейся утварью, какой я прежде не видел ни в одном из чертежей усыпальниц, известных мне по прежним годам службы.