Это была пирамида. Но не та, которую он знал — не оплывшая от тысячелетий эрозии, не облупленная, обнажившая ступенчатую сердцевину под некогда сплошной облицовкой, — а идеально, безупречно гладкая, покрытая от основания до самой вершины ослепительно белым, отражающим солнце известняком, настолько ровная и правильная в своих пропорциях, что казалась не творением рук человеческих, а неким геометрическим абсолютом, спустившимся на землю прямо из учебника платоновской философии. И рядом с ней, чуть в стороне, там, где по всем его расчётам должна была находиться вторая, чуть меньшая по размеру пирамида, виднелось только строительное поле — леса из деревянных балок, земляные пандусы, ползущие вверх по склону ещё недостроенного сооружения, и муравьиные, копошащиеся на этих склонах фигурки людей, число которых, даже на таком расстоянии, исчислялось, судя по всему, тысячами.

Он замер, забыв даже о том, что вокруг него по-прежнему идёт вооружённый конвой, и его тут же грубо подтолкнули в спину, заставляя двигаться дальше.

Но он уже понял — с той окончательной, лишающей последних сомнений ясностью, какая приходит только в моменты, когда разум, исчерпав все прочие объяснения, наконец сдаётся перед лицом очевидного, — что никакая это не постановка, и никакая не реконструкция, и что события минувшей ночи в погребальной камере, гул, свет, ощущение падения в темноту, — были чем-то куда более серьёзным, чем обморок от переутомления и выпитого арака.

I

Дорога до самого города — если то нагромождение построек, что открылось его взгляду при спуске с последней гряды барханов, вообще можно было назвать этим словом в привычном ему смысле, — заняла ещё несколько часов, показавшихся Мохову бесконечными.

Он шёл, оглушённый жарой и не менее оглушённый обрушившимся на него потоком зрительных впечатлений, каждое из которых по отдельности заслуживало бы, при иных обстоятельствах, отдельной научной публикации, а вместе они складывались в картину настолько ошеломляющую, что разум отказывался обрабатывать её целиком, выхватывая лишь фрагменты, будто камера с неисправным механизмом фокусировки. Долина, по которой они спускались, оказалась куда более обжитой, чем он предполагал, глядя на неё издалека: вдоль русла узкого, но полноводного канала, отведённого, судя по всему, от основного русла Нила, тянулись цепочки финиковых пальм и небольшие, тщательно возделанные поля, зеленевшие свежими всходами; крестьяне, согнувшиеся над грядками, поднимали головы, провожая взглядом проходящую колонну, но тут же вновь склонялись к работе — вид каравана, идущего к плато, судя по всему, давно перестал быть для них диковинкой.

Ближе к самому плато открывалось зрелище, от которого у Мохова, при всём накопленном за годы полевой практики опыте, начали подкашиваться ноги уже не от усталости, а от чистого, беспримесного потрясения. Строительная площадка — если пользоваться привычным ему термином, хотя ничего подобного тому, что он видел, современная строительная индустрия не знала со времён, вероятно, самого этого строительства, — простиралась на добрую пару километров, кипя деятельностью настолько лихорадочной и слаженной одновременно, что напоминала скорее гигантский, отлаженный десятилетиями практики механизм, чем стихийное скопление рабочей силы. Вдоль широкого, специально прорытого канала, соединявшего строительную площадку с Нилом, покачивались на воде десятки барок — плоскодонных, широких судов с высоко поднятыми носами и кормой, гружённых огромными известняковыми блоками, которые, судя по цвету и фактуре камня, отличавшегося от местного, добывались, насколько помнил Мохов из собственных научных изысканий, в каменоломнях Туры, на противоположном берегу Нила, где залегал более чистый, пригодный для облицовки известняк. Рядом с известняковыми баржами покачивались и другие, гружённые тёмно-розовым, зернистым асуанским гранитом — тем самым, что, как он прекрасно знал, шёл на облицовку внутренних камер и на массивные пробки, перекрывавшие после погребения входные коридоры.

От пристани к подножию строящейся пирамиды — а строилась, судя по расположению и масштабу, именно она, вторая по счёту после уже завершённой громады, серебрившейся своей идеальной облицовкой чуть в стороне, — тянулись широкие, утрамбованные земляные дороги, по которым бесконечной вереницей ползли деревянные сани-волокуши с уложенными на них многотонными блоками, влекомые десятками впряжённых в канаты людей, чьи слаженные, ритмичные движения, сопровождаемые гортанными выкриками распорядителя, отбивавшего такт деревянной колотушкой по резонирующей доске, напоминали Мохову — при всей неуместности такого сравнения в подобных обстоятельствах — движения гребцов на античной галере.

II

Сам город — вернее, тот огромный, разросшийся строительный посёлок, что примыкал к плато с юго-востока, — оказался куда более организованным и, как ни странно это было осознавать применительно к эпохе, которую массовая культура привыкла представлять себе исключительно в категориях дикости и примитивизма, куда более продуманным с инженерной точки зрения, чем всё, что Мохов мог бы вообразить, основываясь даже на самых смелых научных реконструкциях, с которыми ему доводилось сталкиваться в профессиональной литературе.

Прямые, пересекающиеся под правильными углами улицы делили посёлок на кварталы, застроенные однотипными, вытянутыми в длину домами из необожжённого кирпича-сырца, с плоскими крышами, на которых сушилось на солнце что-то, напоминавшее рыбу и лепёшки, и с узкими, забранными плетёными циновками оконными проёмами, впускавшими внутрь минимум прямого солнечного света. Между жилыми кварталами располагались постройки иного, куда более утилитарного назначения: обширные хлебопекарни, откуда доносился густой, тяжёлый дух подгорающего теста и жар открытых печей, ряды которых Мохов насчитал не меньше двух десятков в одном только квартале; примыкавшие к пекарням пивоварни, где в огромных, врытых в землю глиняных чанах бродило нечто, судя по резкому кисловатому запаху, отдалённо напоминавшее известное ему по научным реконструкциям египетское пиво — густой, похожий скорее на жидкую кашу напиток, сбраживаемый из ячменного хлеба; мастерские медников, откуда доносился звон молотков по металлу и тянуло горячим, металлическим духом плавильных тиглей; загоны для скота, где содержались быки — судя по их упитанному виду, откармливаемые специально для нужд рабочего населения, — и множество более мелких построек, назначение которых Мохов, при всей своей учёности, определить с ходу затруднился.

То, что более всего поразило его в развернувшейся картине — поразило до состояния, близкого к интеллектуальному ступору, — было полное, вопиющее несоответствие увиденного тому расхожему, отчасти закреплённому даже в академической традиции прошлого столетия, представлению о рабском, изнурённом, обречённом на голодную смерть труде, которым, если верить популярным телепередачам и роману Геродота, будто бы возводились пирамиды. Люди, которых он видел вокруг — тянущие канаты, замешивающие саманный раствор, обжигающие кирпич, месящие тесто в огромных дежах у пекарен, — выглядели изнурёнными тяжёлым трудом и жарой, но отнюдь не измождёнными голодом узниками: у большинства сохранялась вполне заметная мышечная масса, свидетельствовавшая о регулярном и достаточно калорийном питании, а те, кто в перерывах между сменами собирался небольшими группами в тени навесов, вели себя друг с другом, насколько мог судить Мохов по интонациям и жестам, скорее как товарищи по общему, тяжёлому, но добровольно принятому делу, чем как безмолвные, забитые страхом невольники.

Впрочем, эта иллюзия относительного благополучия рассеялась довольно быстро, стоило только каравану, в составе которого он всё ещё двигался, свернуть с основной дороги в сторону приземистого, обнесённого невысокой глинобитной оградой строения, к которому, судя по доносившимся оттуда звукам, стекались и другие подобные группы измождённых, одетых в лохмотья людей.