III
Здание, куда его в числе прочих новоприбывших препроводили нубийские конвоиры, оказалось чем-то вроде распределительного пункта — большим, открытым сверху двором, окружённым по периметру невысоким глинобитным дувалом, внутри которого уже томилось, сидя прямо на утрамбованной земле, несколько десятков человек самого разного вида: истощённых, апатичных пленников, судя по чертам лиц и характерным причёскам с заплетёнными в косы прядями — выходцев из земель к востоку от Дельты, которых Мохов, порывшись в памяти, определил бы как ханаанеян или, если использовать более осторожную, принятую в академических кругах терминологию, представителей какой-то из семитских групп населения Восточного Средиземноморья; смуглых, приземистых людей, чей облик отдалённо напоминал ему изображения ливийцев на позднейших рельефах; и нескольких соплеменников самого Мохова по несчастью — местных, судя по всему, египтян, чей понурый, обречённый вид выдавал в них скорее должников, отрабатывающих недоимку, или преступников, приговорённых к принудительному труду, чем военнопленных чужеземцев.
За невысоким, сложенным из кирпича возвышением, служившим, судя по всему, чем-то вроде подиума, восседал полный, лоснящийся от жары человек в куда более богатом, украшенном по краю цветной каймой одеянии, чем у сопровождавших караван погонщиков, — с тем характерным выражением скучающей, привычной властности на лице, какое отличает чиновника, за долгие годы службы притупившего в себе всякий интерес к судьбам проходящих перед ним людей. Рядом с ним, скрестив ноги, сидел писец с папирусным свитком на коленях, деловито заносивший в него какие-то пометки после каждого произнесённого чиновником слова.
Мохова подвели к подиуму одним из первых — видимо, из-за его необычной, вызывавшей у сопровождающих неослабевающее любопытство и настороженность наружности, — и последовавший затем разговор, если это вообще можно было назвать разговором, стал для него первым по-настоящему унизительным опытом за всю эту невероятную вереницу событий.
Чиновник, вяло скользнув по нему взглядом, задал какой-то вопрос старшему из конвоиров; тот, коротко и, судя по интонации, с оттенком пренебрежения, объяснил обстоятельства находки — “подобран в песках у скал, без клейма, без документов, бормочет невнятицу, видимо, повредился рассудком от солнца”. Чиновник хмыкнул, сделал знак писцу что-то записать, а затем, повернувшись к самому Мохову, произнёс несколько слов, отчётливо, будто разговаривая с ребёнком или с умалишённым.
— Ты понимаешь речь людей? — разобрал Мохов знакомую конструкцию и, ухватившись за эту, пусть и унизительную по форме, возможность объясниться, торопливо закивал.
— Понимаю, — произнёс он, тщательно выговаривая каждое слово. — Я заблудился в пустыне. Я не помню, как там оказался. Прошу, помогите мне вернуться…
Договорить он не успел. Чиновник, не дослушав и, судя по всему, не найдя в этой сбивчивой речи ничего, заслуживающего дальнейшего внимания, раздражённо махнул рукой, произнеся короткую фразу, из которой Мохов уловил только одно, зато вполне однозначное по смыслу слово: “молчать”.
А в следующее мгновение он ощутил на голой спине обжигающий, режущий удар — конвоир, стоявший чуть позади, без малейшего замешательства опустил на него короткий кожаный хлыст, который, как оказалось, всё это время держал наготове специально для подобных случаев.
Боль оказалась настолько внезапной и настолько неожиданно сильной, что у него на мгновение потемнело в глазах, и он невольно вскрикнул, схватившись рукой за плечо, на котором мгновенно вспух и налился кровью тонкий, будто прочерченный раскалённой проволокой рубец. Первым его порывом — тем самым, что двадцать восемь лет воспитывался в нём средой, наукой, привычным укладом жизни двадцать первого века, где на грубость принято отвечать по меньшей мере словесным протестом, — было возмущённо выпрямиться и потребовать объяснений. Но что-то — то ли отчётливо всплывшее в сознании воспоминание о безучастных, потухших глазах пленников, которых он видел в хвосте каравана, то ли какой-то более глубинный, звериный инстинкт самосохранения, — заставило его вместо этого стиснуть зубы и опустить голову, изображая покорность.
Именно в эту секунду он и усвоил тот первый, самый важный урок из всех, что предстояло ему выучить за последующие дни: здесь, в этом невозможном, немыслимом мире, куда его каким-то непостижимым образом занесло, право голоса не полагалось ни его учёным степеням, ни его знанию четырёх языков, ни его репутации одного из самых перспективных эпиграфистов своего поколения. Здесь он был никем — безымянным, беспаспортным чужаком без роду и племени, и единственным разумным поведением в подобном положении было молчать, наблюдать и ждать, пока не появится хоть какая-то возможность разобраться в происходящем без риска для собственной жизни.
III
То, что за этим последовало, лишь укрепило его в этом невесёлом выводе. Пока он, зажимая саднящее плечо, пытался отдышаться, писец у подиума деловито закончил свою пометку, а чиновник, окинув взглядом весь остаток партии новоприбывших, скучающим тоном произнёс что-то вроде приказа приступать — и только тогда Мохов понял то, свидетелем чего он оказался, было вовсе не допросом, а лишь предисловием к куда более прозаичной, деловой процедуре, ради которой, собственно, сюда и свозили всех подобранных в пустыне и приведённых с караванами людей.
К подиуму, расталкивая толпящихся у ограды пленников локтями, но без грубости, свойственной скорее не облечённым властью, а лишь исполняющим приказ конвоирам, подошли один за другим несколько человек, чей вид безошибочно выдавал в них не случайных зрителей, а заинтересованные стороны: смотрителей рабочих партий, присланных от разных участков строительства, чтобы пополнить свои поредевшие за сезон файлы новой рабочей силой. Один, тучный, с массивным медным ожерельем на груди и явно давно небритой — вернее, невыбритой, судя по щетине на подбородке физиономии, представлял, судя по обрывкам разговора, интересы распорядителя каменоломен; другой, худой, жилистый, с исполосованными старыми шрамами руками, оказался старшиной волокильной партии, той самой, что занималась транспортировкой облицовочных блоков от пристани к подножию пирамиды; третий, помоложе и, судя по манере держаться, куда более уверенный в себе, представлял интересы главного распорядителя работ по внутренним помещениям — человека, чьё имя, произнесённое с явным почтением, Мохов разобрал как “Хемиуну”, и лишь много позже, порывшись в памяти, с содроганием осознал, что перед ним, пусть заочно, только что упомянули имя самого визиря и, по всей вероятности, главного архитектора пирамиды Хуфу — того самого Хемиуну, чью гробницу в его собственном, оставленном где-то в невообразимой дали времени столетии он не раз изучал по фотографиям в научных изданиях.
Торг, развернувшийся у подиума, вёлся не деньгами в привычном Мохову смысле — монетной чеканки Египет ещё не знал и не будет знать почти два тысячелетия, — а мерами зерна, отрезами полотна и слитками меди определённого, стандартизированного веса, которые здесь, судя по всему, выполняли роль универсального мерила ценности почти для любого товара, включая и рабочую силу. Чиновник на подиуме, оживившись при виде конкурирующих претендентов, называл цифры — сколько мешков ячменя или отрезов ткани готовы принять власти за партию новоприбывших целиком, — а смотрители, поочерёдно совещаясь со своими помощниками, набавляли или, напротив, придирчиво указывали на недостатки того или иного пленника, стараясь сбить цену: у одного слишком щуплые плечи для тяжёлой работы, у другого — явные следы старой хромоты, у третьего — подозрительно затравленный, неблагонадёжный взгляд, обещающий постоянные побеги.
Мохова, стоявшего в самом конце шеренги, разглядывали особенно долго и особенно придирчиво — не столько оценивая его физические кондиции, которые, по правде говоря, после десяти лет полевой археологической практики были ничуть не хуже, чем у любого из местных мужчин его возраста, сколько споря о том самом обстоятельстве, что не давало покоя всем, кто успел с ним столкнуться за минувшие сутки: о его необъяснимом происхождении. Смотритель каменоломен, тыча пальцем в оранжевую нашивку на бриджах Мохова, что-то возбуждённо втолковывал чиновнику, явно опасаясь, не навлечёт ли на его партию беду присутствие столь странно отмеченного человека; старшина волокильной партии, напротив, разглядывал его крепкое, жилистое телосложение с чисто практическим, деловым интересом, явно прикидывая, сколько подходов у тяжёлых саней с камнем он способен выдержать за смену, прежде чем свалится от истощения.
