I

Его звали Нил Игоревич Мохов, и с этим именем он не мог примириться уже лет двадцать восемь — с тех пор, как в первом классе учительница, зачитывая список по журналу, споткнулась на нём: “Нил” и переспросила: “Это что фамилия?” Класс рассмеялся, большинство детей даже не понимали над чем смеются, просто им было смешно, то каким тоном она выделила его имя. Родители, разумеется, ничего дурного в виду не имели, когда дали ему это имя: отец, Игорь Валентинович Мохов, сам был археологом-востоковедом, тридцать лет проработавшим в экспедициях от Дербента до Хорезма, а мать преподавала историю Древнего Востока в университете. Для них назвать сына в честь величайшей реки древности казалось не блажью, а данью — почти семейным ритуалом посвящения. Отец любил повторять, слегка захмелев на кухонных посиделках: “Нил — это имя с большим будущим”. Впрочем, до “большого будущего” было далеко, а уже сейчас его начали дразнить в школе “Нилушка- гнилушка” и “фараон”.

Поэтому к пятнадцати годам он выработал твёрдую привычку представляться иначе.

— Даня, — говорил он, протягивая руку, и первое время путался сам: называя себя разными именами: то Данил, то Даниил, о чём его на вступительных экзаменах, экзаменатор, разбирая почерк в анкете, спросил, как к нему всё таки обращаться? С тех пор так и повелось — он был Данил или Даниил Мохов, или просто Даня, для всех, кроме особо въедливых кадровиков, требовавших паспортные данные, и матери, которая до сих пор в сообщениях писала ему: “Нилушка, солнце моё”, чем вызывала у него внутренний протест, но ради неё он мирился с этим.

Внешне в свои неполные тридцать пять, он выглядел человеком, созданным для полевой работы, а не для кабинета: худощавый, жилистый, с обветренной кожей, которая после десяти лет раскопок в Средней Азии, на Кавказе и наконец на Ближнем Востоке приобрела ровный табачный оттенок вне зависимости от сезона. Тёмные волосы, коротко стриженные, чтобы не мешали работать в жару, спрятанные под цветную бандану, серые глаза, смотревшие на собеседника с той спокойной, чуть отстранённой прямотой, которая одних располагала, а других настораживала. Характер у него был, как говорил его научный руководитель ещё на пятом курсе, “в целом нордический, но не показательно, а по существу” — то есть Мохов не был холоден намеренно, не строил из себя сдержанного северного героя, а просто действительно не любил лишних слов, лишних эмоций и лишних людей в своей жизни. Он редко повышал голос, никогда не хвастался, не терпел дилетантского энтузиазма коллег, которые видели в археологии романтику приключений, а не многолетнюю, изматывающую, кропотливую работу с кистью, ситом и миллиметровкой. При этом был совершенно предан своему делу — предан в том смысле, в каком человек предан вере: без экзальтации, но и без малейшего сомнения в её ценности. Он мог сутками сидеть над расшифровкой полустёртой надписи, не замечая, что давно стемнело и давно пора есть; мог неделями жить в палатке без душа, довольствуясь протиркой влажными салфетками, — и не считать это лишением, потому что рядом была работа, а работа была его смыслом.

Единственным человеком, при котором этот нордический панцирь давал трещину, была его жена.

II

Он познакомился с Кирой Летовой на третьем курсе, на семинаре по египетской иероглифике, куда она — тогда студентка истфака, специализировавшаяся на минойской и микенской культурах, — забрела скорее из любопытства, чем по необходимости. Профессор, дребезжащий старик с вечно перепачканными мелом руками, спросил аудиторию, кто может прочитать простую фразу с картуша Тутмоса III, спроецированную на доску. Мохов, разумеется, поднял руку первым — он к тому моменту уже два года как самостоятельно осваивал иероглифику по учебникам отца. Но опередила его девушка с последнего ряда, которая произнесла транслитерацию почти без запинки и с лёгким смущением объяснила, что просто “подсмотрела логику по аналогии с линейным письмом Б” — системой, которую изучала для собственной темы.

— Отличная аналогия, — кивнул, тогда лектор. — Для тех, кто прогуливал археологию: Линейное Б — это древнейшая форма греческого письма. Там нет отдельных букв, каждый символ — это готовый слог, вроде “ка”, “ке” или “ми”.

Мохов, никогда прежде не признававший за посторонними права быть умнее себя в вопросах, которые он считал своей территорией, впервые ощутил нечто похожее на уважение, смешанное с раздражением, а потом — очень быстро — с интересом иного рода. Кира была полной его противоположностью в манере: живая, говорливая, способная с одинаковым азартом обсуждать погребальные обряды крито-микенской цивилизации и тут же переключиться на то, какой сорт чая лучше пить в поле, чтобы не страдать от жажды. Но за этой лёгкостью скрывалась та же одержимость древностью, что жила и в нём самом, — только выраженная не сдержанностью, а неукротимым любопытством, которое гнало её в библиотеки, в архивы, в любые экспедиции, куда только брали студентов.

Они поженились через шесть лет после знакомства — скромно, без пышностей, которые оба считали пустой тратой денег, которые лучше было бы направить на очередную научную поездку. Свадебным подарком друг другу они, не сговариваясь, выбрали одно и то же: билеты на конференцию по археологии Леванта в Бейруте, куда оба давно мечтали попасть.

III

Путь в Египет начался не с романтики, а с бюрократии, грантов и удачно сложившихся обстоятельств, которые задним числом Мохов иногда называл везением, а иногда — закономерным результатом упрямства.

К тридцати трём годам он успел защитить кандидатскую по эпиграфике Восточного Средиземноморья, поработать три сезона на раскопках в Дербенте под руководством отца, ещё два — в качестве приглашённого специалиста в совместной российско-иранской экспедиции, в Хорезме, где занимался расшифровкой согдийских документов. Кира к тому времени уже была признанным специалистом по крито-микенской керамике, участвовала в раскопках на Крите и успела опубликовать три статьи, которые заметили за пределами русскоязычного научного сообщества.

Международная экспедиция в Гизе, организованная под эгидой одного из крупных европейских египтологических институтов совместно с Верховным советом по древностям Египта, формировалась в течение почти двух лет. Проект был амбициозным: полное геофизическое сканирование ещё не изученных участков плато, включая подозрительные полости под западным некрополем, обнаруженные ещё в 2010 годах с помощью мюонной томографии, но так и не исследованные физически из-за нехватки финансирования и политических проволочек. Когда финансирование наконец нашлось — частично от университетского консорциума, частично от частного фонда, пожелавшего остаться анонимным, — оргкомитет начал собирать команду, и здесь сыграли роль сразу несколько факторов.

Во-первых, руководитель экспедиции, немецкий египтолог с итальянской фамилией — профессор Альдо Рейнманн, — лично знал отца Мохова ещё с девяностых, когда оба участвовали в совместном советско-германском симпозиуме по эпиграфике. Именно Рейнманн, узнав, что сын его давнего коллеги защитил диссертацию по смежной теме и вдобавок свободно читает как классические египетские иероглифы, так и позднейшие демотические тексты, лично написал ему с приглашением подать заявку.

Во-вторых, в команде отчаянно не хватало специалиста, способного совмещать эпиграфическую работу с инженерными расчётами: Рейнманн планировал не просто раскопки, а детальную инструментальную съёмку подземных структур, а это требовало человека, который одновременно понимал бы и древние тексты, и мог читать техническую документацию геофизиков, работать с чертежами, рассчитывать нагрузки на своды при расчистке проходов. Мохов, ещё в юности увлёкшийся черчением и начертательной геометрией — из-за настояний отца, что археолог обязан уметь профессионально фиксировать находки, — как раз обладая этим редким сочетанием навыков. Он свободно читал технические чертежи, умел работать в AutoCAD и в специализированных программах фотограмметрии, знал английский, немецкий, арабский на разговорном уровне и, разумеется, древнеегипетский в его иероглифической и иератической разновидностях.