Мохов, приглядевшись внимательнее к разметке, уже нанесённой охрой на выровненное под первый ряд кладки основание ближайшей из трёх построек, не мог не отметить про себя, с той же профессиональной цепкостью взгляда, что не раз выручала его на дворе Меры, поразительную математическую точность, с какой пропорции меньших пирамид были выведены из пропорций великой, — не приблизительное, а буквальное, вплоть до последнего локтя, подобие, требовавшее от строителей тех же самых вычислений уклона грани и объёма кладки, какими ежедневно занимался он сам под навесом Хемиуна, только применённых в ином, уменьшенном масштабе.

— Хранители велели, чтобы и здесь, под основанием каждой из них, прошли те же медные жилы, что и под великой пирамидой, — по слогам, будто взвешивая каждое слово, продолжал Санефер, понизив голос до едва различимого шёпота, — только жилы эти тоньше и короче, потому что и сила, что должна течь по ним, нужна меньшая. Говорят, что дома цариц — не просто малое подобие великого дома, а его продолжение, три малых сосуда, соединённых с одним великим, — так же, как три малые царские ладьи соединены канатом с одной большой, ведущей их вверх по реке.

Слова эти, произнесённые с той же самой обыденной, лишённой всякого удивления интонацией, с какой здесь вообще говорили о вещах, выходивших за пределы понимания простого работника, укрепили в Мохове догадку, крепнувшую в нём уже не первую неделю: весь исполинский комплекс построек, разворачивавшийся у подножия плато, — сама Великая пирамида, три меньшие пирамиды цариц, гранитный храм Стража, длинная, мощённая гладко пригнанными плитами дорога, ещё только начинавшая подниматься от берега давно обмелевшего рукава Нила к подножию главного сооружения, — представлял собой не набор отдельных, независимых друг от друга построек, а единую, взаимосвязанную систему, каждый элемент которой играл свою, тщательно отмеренную роль в замысле, чьи истинные масштабы и чьё истинное назначение оставались недоступны даже самым посвящённым из смертных строителей, трудившихся над его воплощением.

XV

Он возвращался на плато Гизы по истечении отведённых ему десяти дней с ощущением, что за это короткое время узнал о подлинном устройстве этого мира больше, чем за все предшествующие месяцы плена, — и вместе с тем с новым, ещё более острым чувством собственной незначительности перед лицом замысла, чьи истинные масштабы, судя по всему, простирались далеко за пределы одной-единственной пирамиды, одного-единственного плато, охватывая собой всю страну, а быть может, если верить намёкам Санху о неведомом народе, сходящем с небес, — и не только её одну.

Зеленоватое свечение и далёкий гул продолжали настигать его время от времени и по возвращении — то во время ночного дежурства у костра, то в редкие минуты одиночества на пути между двором Меры и стройкой, — и с каждым новым появлением этих загадочных знамений он всё отчётливее понимал, что все увиденные им за последние месяцы чудеса: и электрохимический распил, и литой камень, и резонансное облегчение гранитных глыб, и даже само тело древнего Стража с его новым, ещё вырезаемым лицом, — были лишь отдельными, доступными его непосредственному наблюдению фрагментами чего-то неизмеримо большего, чему предстояло, как он теперь всё яснее осознавал, обрести своё завершение — или, быть может, лишь новое начало — в глубине возводимой на его глазах Великой пирамиды.

Он не знал ещё в те дни, что очень скоро ему предстоит увидеть это скрытое устройство мира с совершенно неожиданной, куда более торжественной и оттого не менее пугающей стороны — стороны царского двора, куда его, простого пленного чужеземца, не занимавшего в здешней иерархии решительно никакого места, вот-вот призовут по причине, которую он поймёт лишь много позже, когда будет уже слишком поздно отказываться от оказанной ему чести.

Последним, что он унёс с собой с южного участка плато, была короткая, брошенная будто невзначай фраза Санху, произнесённая на прощание у подножия строительных лесов, — фраза, которая тогда показалась ему лишь очередным, ничего не значащим напутствием старого мастера, но которой предстояло всплыть в его памяти уже очень скоро, при обстоятельствах, куда более торжественных и куда более пугающих, чем скромный двор камнерезов южного участка.

— Скоро большой праздник, чужеземец, — сказал он, вытирая со лба пот тыльной стороной покрытой известковой пылью ладони. — Владыка выйдет к народу через Окно явлений, и щедрость его прольётся на многих, кто верно служил ему в этом году. Смотри, не удивляйся, если однажды и тебя позовут туда, куда зовут немногих, — здесь, на этой стройке, потому что ничего не происходит без воли тех, кто стоит выше самого владыки.

I

Слова Санху сбылись раньше, чем Мохов успел о них забыть. Не прошло и недели после его возвращения на плато, как размеренный, изматывающий ритм стройки — тот самый ритм, к которому он успел притерпеться настолько, что перестал замечать его тяжесть, — начал стремительно меняться, уступая место лихорадочной, охватившей весь рабочий посёлок суете приготовлений: с барж, одна за другой причаливавших к деревянной пристани у подножия плато, сгружали не камень и, не лес, как обычно, а тюки тонкого полотна, амфоры с вином и маслом, клетки с домашней птицей, корзины со свежими финиками и гранатами, — надсмотрщики, ещё вчера покрикивавшие на партии тягловых работников с обычной, будничной суровостью, теперь то и дело отвлекались от своих обязанностей, чтобы обменяться друг с другом взбудораженными, полными предвкушения репликами о приближающемся празднике.

— Праздник Опет в этом году владыка отмечает здесь, у пирамиды, а не в Оне, — пояснил ему Мерерука, застав Мохова однажды утром за разглядыванием этой суеты с нескрываемым любопытством. — Он желает лично видеть, как продвигается его Дом Вечности, и заодно одарить милостью тех, кто верно служил ему в минувшем году. Хемиун велел мне сказать тебе: готовься, тебя тоже позовут к Окну явлений.

Нил замер, не сразу найдя в себе силы осмыслить услышанное во всей его ошеломляющей неожиданности.

— Меня? — переспросил он, стараясь, чтобы голос его не выдал того смятения, что тут же поднялось где-то в груди. — Пленного раба, чужеземца?

— Хранитель распорядился, — коротко ответил Мерерука, и по тому, как он произнёс эти два слова, не глядя Нилу в глаза, стало ясно, что сам он не видит в этом распоряжении никакой логики, доступной его собственному, чисто человеческому разумению, но и не считает нужным её оспаривать.

II

Дни, оставшиеся до праздника, слились для Мохова в череду лихорадочных, но по-своему отрадных приготовлений — отрадных потому, что впервые за минувшие месяцы плена с ним обошлись не как с бессловесным инструментом чужого замысла, а хотя бы отчасти как с человеком, чьё появление перед царскими очами требовало определённой заботы о его внешнем облике. Небетка, тот самый распорядитель, что встречал его в первое утро службы у Пенну, лично проследил за тем, чтобы Мохову выдали новый, не изношенный ещё схенти из беленого полотна — куда более тонкой выделки, чем то грубое рубище, в котором он проходил все минувшие месяцы, которое ему выдали вскоре заместо его чудны́х для этого времени бридж.

Цирюльник, приставленный к писцам Хемиуна, сбрил ему бороду и остатки отросших за это время волос под корень, оставив голову такой же гладкой, как у большинства мужчин этой эпохи, к виду которых Мохов, признаться, до сих пор не успел до конца привыкнуть в зеркале начищенной бронзы.

Он спрашивал себя снова и снова, чем заслужил подобную честь, — спрашивал не из ложной скромности, а из вполне обоснованного, въевшегося за минувшие месяцы страха перед любым необъяснимым поворотом собственной судьбы в этом мире, — но ни Мерерука, ни Пенну, ни даже сам Хемиун, к которому он в конце концов набрался смелости обратиться напрямую с этим вопросом, не смогли или не пожелали дать ему сколько-нибудь внятного объяснения.