— Мне сказали привести к Окну явлений писца-чужеземца, отличившегося в расчётах для гранитного храма Стража, — сухо ответил Хемиун, не отрываясь от очередного свитка папируса. — Я передаю распоряжение, а не объясняю его происхождение. Радуйся оказанной чести и не порти её лишними вопросами.

III

Праздничный день начался задолго до восхода солнца — с того самого часа, когда весь рабочий посёлок, обычно погружённый в предрассветной мгле в сонную, едва пробуждающуюся суету, взорвался вдруг барабанным боем, доносившимся со стороны дворцового комплекса, и разноголосым пением женщин, шедших навстречу восходящему солнцу с систрами и опахалами из страусовых перьев в руках. Мохова, наравне с прочими немногочисленными счастливцами, удостоенными в этом году царской милости, провели через боковые ворота в тот самый внутренний двор дворца, куда он так прежде пытался попасть, — просторное, выложенное гладкими известняковыми плитами пространство, окружённое с трёх сторон крытыми колоннадами, а с четвёртой обращённое к невысокому, но богато украшенному балкону, выступавшему из массивной, ослепительно белой стены главного дворцового здания.

Балкон этот, как он узнал от стоявшего рядом с ним в толпе ожидающих чиновника, и назывался Окном явлений, — местом, откуда владыка обеих земель обыкновенно являлся собравшемуся во дворе народу в самые торжественные дни года, недоступный ни для чьего иного взгляда в обычные будни. Мохов, разглядывая резные, покрытые позолотой перила балкона, ещё пустого в эти предрассветные минуты, невольно поймал себя на мысли, насколько причудливо это зрелище перекликалось с известными ему по собственной эпохе музейными реконструкциями подобных дворцовых церемоний, — реконструкциями, основанными по большей части на куда более поздних, новоегипетских изображениях из Амарны и Фив, но, судя по всему, восходившими к традиции, уже вполне сложившейся здесь, при дворе Хуфу, за много веков до того, как эта традиция будет впервые запечатлена в камне для потомков.

IV

Двор постепенно заполнялся людьми — не тысячами простых работников со стройки, каких Мохов ожидал увидеть, а куда более узким, тщательно отобранным собранием придворных, военачальников, чиновников и жрецов, чьи одеяния поражали его глаз, привыкший за минувшие месяцы к однообразной, грубой простоте рабочего схенти, разнообразием тканей и украшений: тончайшее, почти прозрачное полотно плиссированных юбок и накидок, широкие воротники-усехи, унизанные бусинами из сердолика, бирюзы и лазурита, массивные браслеты и подвески в форме священных скарабеев и соколов. Военачальники стояли отдельной, подчёркнуто строгой группой у самого края двора, облачённые в короткие кожаные передники поверх льняных схенти, с боевыми топориками у пояса, — какие были скорее церемониальными, чем боевыми, судя по тонкости чеканки на их бронзовых лезвиях; жрецы, напротив, держались ближе к колоннаде, в длинных, до самых щиколоток, белых одеяниях, с обритыми, как и полагалось их сану, головами и коротко подстриженными леопардовыми шкурами, наброшенными через плечо у старших из них.

Мохов, затерявшийся среди немногочисленной группы отличившихся ремесленников и низших чиновников, к которой его определили стоять, наблюдал за этим собранием с тем же самым, знакомым ему по прежней профессии чувством исследователя, впервые получившего доступ к бесценному, недоступному прежде источнику, — и мысленно отмечал про себя каждую деталь, каждую подробность, какую только успевал уловить его намётанный за годы археологической практики взгляд, будто готовясь к докладу перед коллегами, которого, как он прекрасно понимал, ему уже никогда не суждено будет прочитать.

V

Первый удар в большой, обтянутый кожей барабан возвестил о появлении владыки — и толпа во дворе, до того негромко переговаривавшаяся в предрассветных сумерках, разом смолкла, склонившись в глубоком, почти касавшемся земли поклоне, какого Мохов прежде не видел ни разу за все месяцы своего плена, даже в присутствии самого Хемиуна.

Хуфу появился на балконе в сопровождении двух слуг, несших над его головой опахала из страусовых перьев на длинных золочёных древках, — невысокий, но крепко сложенный мужчина, которому, по прикидкам Мохова, было никак не больше сорока пяти лет, с тем же самым, знакомым ему по единственному сохранившемуся до его эпохи крошечному, вырезанному из слоновой кости изваянию, острым, чуть надменным профилем и тяжёлым, властным взглядом человека, для которого повиновение окружающих было столь же естественным, как дыхание. Он был облачён в короткий, туго накрахмаленный схенти безупречной белизны, поверх которого лежал широкий, богато расшитый золотыми пластинами и самоцветами воротник-усех, а на голове его вместо привычной по позднейшим изображениям двойной короны красовался полосатый платок-немес синего с золотом плетения, увенчанный поднявшейся над лбом золотой змеёй-уреем, — Нил, вглядываясь в это украшение, не мог отделаться от мысли о явном сходстве этого убора с тем самым немесом, что заканчивали в эти самые дни вырезать на голове Стража южного участка.

VI

Рядом с владыкой, чуть позади и левее, встала женщина, представленная стоявшим неподалёку глашатаем как великая царская супруга Мерититес, — стройная, увешанная украшениями женщина неопределённого, но явно не юного возраста, в длинном, облегающем платье-калазирис из тончайшего, почти прозрачного полотна, с высоким головным убором в форме коршуна, чьи распростёртые золотые крылья обрамляли её лицо с обеих сторон, спускаясь на плечи. Мохов невольно отметил про себя ту же самую, знакомую ему уже по фигуре самого Хемиуна особенность телосложения знатных египтян этой эпохи — не худобу, а, напротив, ту умеренную, ухоженную полноту, что считалась здесь не как изъян, а как знак принадлежности к сословию, не ведавшему тяжкого физического труда, — и в то же время не мог не заметить и подлинного, не наигранного достоинства, с каким царица держалась подле супруга, отвечая коротким, но исполненным царственной приветливости кивком на приветствия наиболее знатных из собравшихся во дворе вельмож.

За царской четой, чуть поодаль, выстроилась охрана — рослые, отобранные, судя по всему, по одному лишь физическому сложению нубийские и ливийские наёмники в леопардовых накидках, с длинными копьями и щитами из бычьей кожи, — а у самых перил балкона, готовые в любой момент подать владыке нужный предмет, застыли двое царских слуг с большими плетёными подносами, на которых, укрытые лёгкой тканью, покоились приготовленные для раздачи дары.

VII

Церемония началась с того, что глашатай, выступив вперёд, зычным голосом принялся называть имена и заслуги первых из удостоенных царской милости — начальника пограничной стражи, отличившегося при отражении набега ливийских кочевников на западные рубежи страны; двух сборщиков податей из дельты, обеспечивших в минувший год небывало щедрый урожай зерна для царских житниц; жреца-астронома из храма в Оне, чьи расчёты позволили заблаговременно предугадать необычайно высокий разлив Нила.

Каждому из названных Хуфу лично — или, чаще, по короткому знаку слуге, стоявшему при подносах, — вручал награду, соответствующую его заслугам и положению: начальнику стражи досталось массивное золотое ожерелье-гривна, тяжёлое, соединённое между собой пластинами, облегавшее шею, — то самое украшение, что, как позже пояснил Мохову стоявший рядом чиновник, называлось здесь "шебиу" и присуждалось исключительно за выдающуюся, засвидетельствованную самим владыкой доблесть; сборщики податей получили по паре золотых кубков тонкой чеканки, украшенных изображениями колосьев и цветов лотоса; жрецу-астроному досталась небольшая, но искусно исполненная золотая статуэтка бога Тота в облике павиана.

Нил, наблюдая за этой процедурой со стороны, не мог не отметить, с какой торжественной, отработанной годами точностью выстраивался весь ритуал: Хуфу произносил каждый раз короткую, но звучную формулу — "Ты послужил Обеим Землям верно, и рука моя не забудет твоей службы", — после чего названный по имени вельможа опускался на одно колено, принимая дар обеими руками с тем же самым выражением почти религиозного трепета, с каким верующий его собственной эпохи мог бы принимать благословение.