Хранители, стоявшие по углам площадки, не двигались. Их лица, освещённые этим неземным сиянием, были спокойны и торжественны, и в этом спокойствии была не отстранённость, а причастность — они видели то, что видели, и знали, что видят.

— Смотри, — произнёс один из них, стоявший рядом с Моховым, и в его голосе, лишённом теперь всякой сухости, звучало что-то, что Нил не смог бы определить иначе как благоговение. — Смотри, что вы, смертные, построили. Не мы. Вы. Мы лишь дали вам чертёж и знания. Всё остальное: камни, пандусы, каналы— всё, что было построено, — это дело рук человеческих. И в этом — ваша слава. И ваше проклятие.

— Проклятие? — переспросил Мохов, не отрывая глаз от столба света.

— Вы создали то что называется словом— цивилизация. Государство. Письменность. Счёт. Всё то, что делает вас людьми. И теперь, когда сеть замкнётся, вы уже не сможете вернуться назад — к дикости, к разрозненным племенам, к вечному страху перед неизвестным. Вы будете строить ещё. Ещё больше. Ещё сложнее. И однажды, спустя тысячелетия, вы сами поймёте, что стоит за этими камнями, — и тогда вам придётся решать, что делать с этим знанием.

VI

После той ночи Мохов уже не был прежним. Что-то в нём надломилось — то самое, что ещё цеплялось за надежду вернуться, за желание понять до конца, за веру в собственную значимость. Он стал тише, спокойнее, будто внутри него поселилось то же терпение, что отличало Хранителей. Он продолжал работать — вычерчивал, считал, размечал, — но теперь это была не работа пленника, мечтающего о побеге, а работа человека, который знает, что делает, и делает это не потому, что должен, а потому, что это часть того великого, что разворачивается вокруг него.

— Теперь ты понимаешь, — говорил ему Хранитель, — почему ты не мог вспомнить, каким образом оказался здесь. Ты был здесь всегда. Твоё тело, твоя судьба, твоя жизнь — всё это было частью замысла с самого начала. Ты — не случайный путешественник, заброшенный в прошлое капризом времени. Ты — тот, кто должен был замкнуть круг. Ты — ключ.

— Я — ключ, — повторил Мохов, и в его голосе не было ни горечи, ни гордости. — И что теперь? Я умру здесь?

— Ты уже умирал здесь, — ответил Хранитель. — И будешь умирать ещё. Но не сейчас. Твоя смерть — не конец. Это переход. Ты вернёшься туда, откуда пришёл, — в своё время, к своей жене, к своей жизни. Но вернёшься другим. Ты будешь помнить всё, что видел здесь. И это знание будет с тобой до конца.

VII

Пирамида была почти завершена. Оставался лишь последний камень — тот самый, венчающий, который должен был замкнуть собою все пропорции, все линии, все углы. Его готовили долго, тщательно, с той же тщательностью, с какой готовили первые блоки для основания. И Мохов, впервые за всё время своего пребывания здесь, принимал участие в его разметке — держал нить отвеса, выверял угол, записывал отклонения на остраконе.

За эти годы он изменился. Он постарел — не телом, которое оставалось таким же жилистым и загорелым, как прежде, а чем-то внутри. В нём появилась та самая отстранённая, спокойная мудрость, которую он прежде видел лишь в Хранителях. Он перестал задавать вопросы — не потому, что потерял любопытство, а потому, что понял: ответы приходят не тогда, когда их ищут, а тогда, когда ты готов их услышать.

Теперь он знал, что Хранители влияли и продолжают влиять на жизнь людей во всём мире — не только здесь, в Египте, но и в других землях, в других цивилизациях, о которых его современники будут писать диссертации и снимать документальные фильмы. Знал, что под другими пирамидами, в других частях света, стоят такие же резонаторы, такие же сети, такие же маяки, — и что однажды, спустя тысячелетия, люди найдут их и снова начнут задавать те же вопросы, на которые он сам искал ответ, потому что был лишь одним витком огромной спирали, одним звеном в цепи, которая тянется от начала времён к их концу.

VIII

Последний камень был поставлен днём — на глазах у тысяч людей, собравшихся у подножия, на пандусах, на крышах рабочих посёлков. Хуфу сам поднялся на вершину, чтобы присутствовать при этом, и его лицо, когда последний блок лёг на место, озарилось той самой торжественной, почти детской радостью, которую Мохов видел на лицах людей, впервые осознающих, что они сделали нечто великое. Хемиун, стоявший рядом с владыкой, плакал — открыто, не стесняясь слёз, — и в этих слезах было гордость творца, завершившего дело всей своей жизни.

А ночью, когда весь посёлок уже спал, утомлённый празднеством, один из Хранителей пришёл за Моховым.

I

Они поднялись по склону с вершины которого хорошо было видно всю стройплощадку. Там уже стояли ещё пятеро — тех самых, одинаковых, с одинаковыми посохами и одинаковыми лицами, — образую полукруг светом масляных ламп.

— Пришло время, — произнёс Хранитель, стоявший в центре. — Ты сделал то, что должен был сделать. Ты узнал то, что должен был узнать. Ты видел то, что не видел ни один из смертных твоего времени. Теперь мы не видим препятствий к твоему возвращению.

Мохов стоял молча. Он ждал этого мгновения девять лет — и теперь, когда оно наступило, не чувствовал ни радости, ни облегчения. Только странную, глубокую пустоту, будто часть его самого осталась здесь, в этих камнях, в этих людях, в этом времени, и никогда не сможет вернуться обратно.

Глядя на них. На пирамиду. На звёзды, которые здесь казались ближе.

— А если я не хочу?— Неожиданно для себя спросил он.

— Тогда колыбель продолжит качаться без тебя. Но ты уже не нужен здесь. И ты это знаешь.

И он действительно это знал.

Они окружили его.

Количество их фигур постоянно менялось, словно они перетекали из одного в другого. Он не мог сосчитать — число постоянно ускользало.

Хранители взялись за руки, и посохами коснулись большого валуна, что лежал здесь очень давно. Их голоса поднялись — низкие, вибрирующие, не похожие ни на пение, ни на речь. Это было что-то древнее, тантрическое. Плато ответило. Пирамида ответила. Камень под ногами загудел глубже, сильнее, и звук пошёл волнами — вверх, вниз, внутрь. Мохов почувствовал, как земля словно уходит у него с под ног. Как его собственная сущность будто проваливается сквозь слой за слоем, сквозь время, сквозь пространство.

Мириады звёзд. Туманности. Свист в ушах. Чёрный космос, в котором нет верха и низа. А потом — удар.

Il

Он открыл глаза.

Вокруг его окружала больничная палата. В глаза ударил яркий, солнечный свет пробивающийся сквозь жалюзи на окнах. Потом пришли запахи — хлорки, лекарств, чего-то знакомого и чужого одновременно. Рядом на стуле сидела его Кира. В белом халате, накинутом поверх своей обычной рубашки. Глаза красные от бессонных ночей. Когда он пошевелился, она вскрикнула и схватила его руку обеими ладонями.

— Нил… Нил, ты очнулся. Господи, ты очнулся…

Он смотрел на неё. На её лицо. На пальцы, которые сжимали его.

Она начала лихорадочно говорить, что целых три дня он был в отключке, после того, как потерял сознание в гробнице. Его не могли привести в чувство, повезли сюда, в Каирскую больницу.

Кира продолжала говорить без умолку, плача от счастья и продолжая сжимать его руку, а он смотрел в потолок палаты, чувствуя, как что-то в нём — та самая часть, что осталась в прошлом, — медленно, но неотвратимо возвращается на место. Он помнил всё: плато, пирамиду, Хранителей, Мериру, Кемау, Хемиуна, царицу Мерититес, колодец, резонатор, ночь на вершине, последний камень, круг Хранителей. Вспомнил — и почувствовал, как это всё, такое далёкое и такое близкое одновременно, становится частью его самого, его памяти, его жизни.

Тут минуло только три дня…А там…он прожил почти десять лет.

Ill

Его коллеги пришли позже. Радостные, шумные, с цветами и глупыми шутками. Они рассказывали, что сразу на следующий день, как его увезли в больницу, пришло официальное уведомление от властей Египта, в каком приказывалось ничего внутри погребальной камеры не трогать и немедленно прекратить все дальнейшие раскопки и действия связанные с извлечением саркофага. Сразу после этого приехала бригада строителей, какие без всяких церемоний залили откопанную нишу бетоном и заровняли бульдозером, словно там ничего и не было. Никаких внятных объяснений им никто так и не предоставил.