Мохов, ощущая, как по спине пробегает уже знакомый ему холодок узнавания, вспомнил в этот миг с почти болезненной ясностью собственные воспоминания о золотом саркофаге, обнаруженном экспедицией под руководством Рейнманна в той самой подземной камере под плато Гиза, — саркофаге, чьи размеры, как успел заметить тогда даже он сам, торопливо, вполглаза разглядывавший находку в свете переносных светодиодных ламп, значительно превышали стандартные пропорции царских гробов известных ему эпох, — и понял с той окончательной, лишающей всякой надежды на ошибку ясностью, что расширенная ниша, о которой упомянул распорядитель, предназначалась вовсе не для случайного каприза зодчих, а для того самого, потревоженного его собственными руками покоя, что теперь, по неисповедимой, пугающей логике этого немыслимого мира, только предстояло обрести своё истинное, первоначальное пристанище здесь, в самом сердце Великой пирамиды, — так, будто время в этом месте не текло в одном-единственном направлении, а свивалось петлёй, где причина и следствие менялись местами по прихоти существ, чья власть простиралась далеко за пределы понятных Нилу законов мироздания.
Эта догадка, при всей своей пугающей логичности, лишь укрепила в нём прежнюю, не оставлявшую его решимость — во что бы то ни стало добиться личной встречи с Хранителем Меры, вынудить его дать окончательные, недвусмысленные ответы на вопросы, копившиеся в нём со дня рокового обморока в погребальной камере. Он больше не помышлял о прямом нападении, доказавшем свою бесполезность самым унизительным и болезненным образом, — но продолжал внимательно, исподволь наблюдать за распорядком дня Хранителя и его немногочисленных приближённых, надеясь отыскать хоть какую-то закономерность, хоть какую-то возможность застать загадочное существо в обстоятельствах, более благоприятных для разговора, чем прежние.
Началось всё со смутного, ещё не до конца оформившегося ощущения, посетившего его однажды в середине дня, когда партия, к которой он был временно прикомандирован для срочной переброски материалов, проходила мимо восточной окраины рабочего посёлка, — ему показалось на мгновение, что знакомая фигура в некрашеном одеянии, с посохом в руке, промелькнула сразу в двух местах одновременно: сначала у ворот дворцового комплекса, сопровождая небольшую процессию жрецов, а спустя буквально несколько минут — у противоположного, южного края посёлка, отдающего короткие распоряжения группе надсмотрщиков. Он тогда списал это на усталость и игру света, на естественную ошибку измученного жарой сознания, склонного порой обманываться в деталях, — но подобные эпизоды с этого дня начали повторяться с пугающей, не поддающейся случайному совпадению регулярностью.
Спустя ещё несколько дней он увидел уже не одну, а сразу две одинаковые фигуры одновременно, стоящие на противоположных концах строительной площадки, — обе облачены в те же некрашеные, лишённые украшений одежды, обе с гладко выбритыми головами и медальонами на груди, обе держали в руках тот самый характерный посох с навершием в форме переплетённых спиралей, — и хотя расстояние между ними исключало всякую возможность того, чтобы один и тот же человек, каким бы образом он ни перемещался, оказался одновременно в двух настолько удалённых друг от друга точках, лица их, насколько Мохов мог различить издалека, были неотличимо, до последней морщины похожи одно на другое.
С этого момента он начал вести собственный, тайный и оттого вдвойне тревожный счёт подобным встречам, стараясь при каждом удобном случае незаметно приглядываться к фигурам в некрашеных одеяниях, появлявшимся то у пристани, придирчиво осматривающим прибывающие баржи с камнем, то у входа во дворец, сопровождающим кого-то из высокопоставленных чиновников, то на самом дворе Меры, коротко переговаривающимся с надсмотрщиком в льняном одеянии, — и к исходу второй недели подобных наблюдений пришёл к выводу, показавшемуся ему самому настолько невероятным, что он ещё долго отказывался принять его до конца, ища любые иные, более рациональные объяснения увиденному: Хранитель Меры, вопреки всем прежним предположениям Мохова, вовсе не был единственным в своём роде, — по меньшей мере пятеро таких существ, облачённых в одинаковые белые одежды, с одинаково выбритыми головами, одновременно появлялись в самых разных точках гигантской стройки, кого-то сопровождая, кому-то отдавая распоряжения, — и каждому из них, без единого исключения, повиновались беспрекословно, без малейшего промедления или недовольства, будто перед ними стоял не человек, а сама персонифицированная воля непреложного закона.
Несколько раз за эти дни ему довелось встретиться взглядом с одной из этих фигур — не с тем самым Хранителем, что уже дважды являлся ему при столь драматических обстоятельствах, а, судя по всему, с кем-то из его двойников, — и каждый раз этот взгляд, брошенный будто мимоходом, безо всякого видимого интереса к безымянному, затерянному среди тысяч прочих чужеземному пленнику, заставлял Мохова застывать на месте с той же леденящей неподвижностью, с какой застывает перед хищником мелкий зверёк, инстинктивно осознающий тщетность любой попытки бегства. В этих взглядах не было ни узнавания, ни особого внимания, — но было в них нечто иное, куда более пугающее: абсолютная, нечеловеческая пустота оценивающего, всезнающего сознания, для которого сам Мохов представлял собой не более чем незначительную, давно учтённую и просчитанную переменную в некоем куда более обширном, недоступном его пониманию уравнении.
Он пытался, насколько позволяла осторожность, разузнать хоть что-то об истинной природе этой немыслимой множественности у тех немногих людей стройки, чьему благоразумию мог хоть отчасти доверять, — но Мерира, когда Мохов, тщательно подбирая слова, завёл с ним однажды осторожный разговор о том, не замечал ли тот когда-либо нескольких Хранителей одновременно, лишь испуганно замотал головой и поспешил сменить тему, будто сам вопрос этот представлялся ему кощунственным, способным навлечь беду одним лишь фактом своего произнесения вслух. Кемау же, к которому Нил обратился с тем же вопросом несколькими днями позже, ответил куда более уклончиво, чем прежде, — задумчиво помолчав, произнёс лишь несколько слов о том, что Хранители, по преданиям его южной родины, “не связаны единым телом так, как связаны им простые смертные”, и что расспрашивать о подобных вещах — не самое разумное занятие для человека, желающего дожить в этом мире до глубокой старости.
Именно эта осторожная, но недвусмысленно тревожная реакция Кемау, укрепившая в Мохове ощущение, что сам нубиец знает о подлинной природе Хранителей Меры значительно больше, чем готов раскрыть в обычном разговоре, и подтолкнула его в конце концов к решению, о котором он впоследствии не раз пожалеет с той горечью, с какой сожалеют о неосторожно распахнутой перед чужим взглядом душе: сделать угрюмого, немногословного нубийца своим союзником, поверенным собственных, всё ещё не оставленных им планов — не прямого нападения, конечно, урок первого столкновения с Хранителем он усвоил слишком хорошо, — но планов иного рода, планов, связанных с постепенным, кропотливым накоплением сведений о слабых местах в устройстве этой немыслимой, управляемой сверхъестественными существами системы, планов, которые в отдалённой, но не оставленной им вовсе перспективе могли бы привести к побегу или хотя бы к более выгодной, менее зависимой от чужой воли позиции.
Случай для подобного разговора представился однажды вечером, после особенно тяжёлой, изматывающей смены, когда обе партии — и волочильная, к которой всё ещё формально был приписан Мохов в дни, свободные от службы и партия Кемау — оказались рядом у общего костра, разведённого работниками для приготовления скудного, но горячего вечернего варева. Нил, дождавшись, пока прочие обитатели барака разбредутся по своим циновкам, увлечённые собственными разговорами, придвинулся ближе к Кемау и, понизив голос до едва различимого шёпота, начал осторожно, издалека, рассказывать о том, что удалось ему увидеть за минувшие недели службы на дворе Меры и внутри самой пирамиды: о гранитных пробках, ожидающих своего часа в потайной нише; о литом, искусственно созданном камне Чертога Покоя; о расширенной нише под саркофаг, чьи истинные, пугающие размеры теперь не оставляли у него сомнений в собственной, невольно навязанной ему роли во всей этой немыслимой истории.
