— Не открывайте гробницу, — произнёс незнакомец, и в его голосе не было ни угрозы, ни театральности, свойственной обычно подобным предупреждениям в дешёвых приключенческих фильмах, — была лишь спокойная, будничная уверенность человека, констатирующего очевидный факт. — То, что запечатано, запечатано не случайно и не людской рукой. Гнев потревоженного не пощадит того, кто первым коснётся крышки.

Мохов, уже достаточно захмелевший от выпитого за столом арака, чтобы происходящее казалось ему скорее забавным, чем тревожным, невольно улыбнулся.

— Проклятие фараонов, значит, — сказал он, стараясь, чтобы в голосе прозвучала не насмешка, а вежливое, снисходительное любопытство — годы полевой работы приучили его к тому, что местные суеверия, при всей их ненаучности, заслуживают уважения, а не открытого высмеивания. — Вы знаете, за последние сто лет эту историю рассказывали, наверное, у каждой найденной гробницы в Египте. Статистически, знаете ли, ни один из участников экспедиции Картера не умер от проклятия — большинство прожили долгую жизнь. Хотите, кстати, — он неопределённо махнул рукой в сторону костра и стола, откуда доносился смех и музыка, — присоединиться к нам? У нас есть арак, есть граппа, местные ребята хорошее пиво притащили. Отметим вместе, раз уж вы, похоже, знаете об этом месте не понаслышке — расскажете что-нибудь для протокола, я запишу с благодарностью.

Незнакомец не улыбнулся и не ответил на приглашение. Он смотрел на него несколько долгих секунд с выражением, которое тот впоследствии, вспоминая эту сцену уже совсем в другом свете, назовёт про себя не гневом и не презрением, а чем-то непередаваемым — по типу “ну смотри, я тебя предупредил", но без угрозы, а скорее как констатация факта.

Затем произнёс — тихо, нараспев, на языке, которого Мохов не знал вовсе, — несколько фраз, звучавших то ли как молитва, то ли как заклинание, повернулся и пошёл прочь, в темноту пустыни, туда, где не было ни дороги, ни огней, ни малейшего признака человеческого жилья.

Мохов слегка протрезвевший от неожиданности произошедшего, ещё несколько минут стоял на месте, глядя вслед удаляющейся фигуре, пока та окончательно не растворилась во мраке. Затем, пожав плечами и решив, что происшествие достойно упоминания разве что как забавный эпизод для будущих мемуаров, вернулся к костру.

— Где пропадал? — спросила Кира, подвигаясь, чтобы дать ему место рядом с собой.

— Местный колорит, — усмехнулся он, наливая себе ещё немного арака. — Кто-то из деревни, видимо, решил нас припугнуть проклятием фараонов. Классика жанра.

Не став упоминать ни о медальоне, ни о странном языке последних произнесённых слов незнакомца — не потому, что придавал этому какое-то особое значение, а потому, что вечер был слишком хорош, чтобы портить его пересказом чужого суеверия. Позже, вспоминая эту ночь, он будет жалеть об этом решении больше, чем о каком-либо другом в своей жизни.

IX

Два дня, оставшиеся до официального вскрытия, прошли в лихорадочной подготовительной суете, которая пала главным образом на плечи Рейнманна и представителей министерства, спешно организовывавших мероприятие подобающего масштаба.

К назначенному утру у входа в раскоп собралась внушительная толпа: не менее тридцати журналистов, представлявших крупнейшие мировые информационные агентства и телеканалы, от Би-би-си до Аль-Джазиры, несколько высокопоставленных чиновников министерства туризма древностей, включая самого министра, прилетевшего специально из Каира, представители Верховного совета по древностям во главе с его председателем, а также — по настоянию Хишама — уважаемый шейх из ближайшей мечети, чьё присутствие должно было символически освятить процедуру для местного населения. Съёмочные группы устанавливали камеры на треногах, операторы дронов готовили аппаратуру для аэросъёмки, а сама Кира, несмотря на волнение, нашла минуту, чтобы пошутить над мужем, обычно избегавшим публичности:

— Ты сегодня попадёшь в кадр главных новостных каналов мира, Даня. Готовься к тому, что мама наконец узнает, как выглядит твоё лицо крупным планом на телеэкране.

— Она узнает лицо Даниила Мохова, а не Нила Игоревича, — сухо, но с еле заметной улыбкой ответил он, поправляя каску, обязательную по технике безопасности при работе в подземных сооружениях.

Спуск в камеру для непосредственного вскрытия был ограничен строгим протоколом: внутрь допускались только Рейнманн, Хишам, ведущий реставратор и, разумеется, Мохов, как переводчик и главный эпиграфист находки, — трансляция для журналистов велась через систему камер видеонаблюдения, установленных в самой камере накануне вечером, с выводом изображения на большой экран, смонтированный у входа в раскоп.

Процедура вскрытия заняла почти два часа — крышку саркофага поднимали медленно, миллиметр за миллиметром, с помощью специально сконструированной системы противовесов, чтобы избежать малейшего риска повреждения как самой крышки, так и, возможно, содержимого. Всё это время снаружи, на солнцепёке, в напряжённом молчании ждала толпа журналистов, лишь изредка перешёптываясь и сверяясь с часами.

Когда крышка наконец была снята и мягкий свет переносных ламп упал внутрь саркофага, по рядам собравшихся у экрана людей прокатился единый, почти синхронный вздох.

Мумия внутри оказалась в состоянии сохранности, беспрецедентном для находок такого возраста — бинты, некогда белые, потемневшие от времени, но не тронутые ни разложением, ни грабительскими руками, облегали фигуру, черты которой всё ещё угадывались под слоями льняной ткани: высокий рост, вытянутые пропорции, и — что заставило даже видавшего виды Рейнманна на мгновение забыть о профессиональной сдержанности — необычно длинные, тонкие кисти рук, скрещенные на груди поверх льняных пелён, где отчётливо просматривалось шесть пальцев на каждой руке.

Вскрытие бинтов, впрочем, было решено отложить для лабораторных условий — извлекать мумию для детального изучения предстояло уже не под прицелом телекамер, а в контролируемых условиях специально оборудованной лаборатории, куда саркофаг со всем содержимым планировали транспортировать в течение ближайших суток при строжайшем соблюдении температурного и влажностного режима.

Мохов, стоявший рядом с ним всё это время, чувствовал, как по спине пробегает холодок, никак не связанный с прохладой подземной камеры. Он снова взглянул на светильники, тускло мерцавшие по периметру помещения, — их так и не тронули с места по требованию Мерсье, настоявшей на том, что демонтаж должен проводиться с той же осторожностью, что и работа с саркофагом.

Итак, с официальной частью находки было формально окончено, пресса разъехалась, представители всех уровней, пожав всем членам группы руки и произнеся дежурные поздравления укатили восвояси. А для археологов теперь наступал самый ответственный момент, когда было необходимо саркофаг с мумией подготовить для перевозки в лабораторию.

Внутри подземной камеры было прохладно, но в воздухе царило удушающее напряжение. Реставраторы работали молча, освещаемые лишь ярким светом диодных прожекторов. Подготовка к подъёму шла уже шестой час. Саркофаг, покрытый треснувшей от времени лазурью и золотом, казался слишком хрупким для этого мира.

Вокруг него уже сколотили жёсткую деревянную клеть, в пространство которой между древними стенками и новым настилом заполняли подушками из тайвека — синтетической бескислотной ткани, похожей на прочную бумагу. Этот материал не оставлял ворса и идеально защищал осыпающуюся позолоту. Мумия внутри не должна была сдвинуться ни на миллиметр при транспортировке. Каждое движение специалистов было въедливо-осторожным, будто они запелёнывали новорождённого.

Все понимали ценность этой минуты. Когда саркофаг благополучно доберётся до лаборатории, учёные смогут наконец установить точный возраст находки, провести КТ-сканирование и взять необходимые анализы. Это был прямой шанс сделать громкое заявление для прессы: мумия сохранилась в первозданном виде и даст науке беспрецедентный ключ к пониманию той эпохи.