Но было в организации этого места нечто, отличавшее его от всех прочих рабочих участков, которые он успел повидать: посреди двора, на равном расстоянии от нескольких рабочих площадок, стояли невысокие бронзовые сосуды на подставках, очень похожие своей формой на светильники, что он видел в той самой погребальной камере, — только тут они были более объёмными и было их не шесть, а никак не меньше двух десятков, соединённых между собой тонкими медными проводами, протянутыми по земле и присыпанными сверху слоем мелкого, влажного песка, будто их намеренно прятали от посторонних глаз, но не могли обойтись без них в полной мере.

III

Появился некто похожий на надсмотрщика, по всей видимости отвечавший за этот участок, — человек, чьё появление сопровождалось почтительным молчанием всех работавших вокруг. Он вышел из низкой тростниковой пристройки в углу двора спустя примерно час после того, как Мохова определили к его козлам.

Он был немолод — судя по седине, тронувшей виски под сбившимся набок париком, и по глубоким морщинам у глаз, вероятно, разменял пятый десяток, — но держался с прямой, почти военной выправкой человека, привыкшего к тому, что его распоряжения исполняются без промедления и без вопросов. Одет был не в простой схенти, как большинство надсмотрщиков на других участках, а в более длинное, доходившее почти до колен одеяние из тонкого, чуть желтоватого природного цвета льна, перепоясанный широким кожаным поясом и судя по блеску с серебряной пряжкой; на груди, поверх одежды, висел небольшой амулет в форме отвеса — символ, который Мохов, порывшись в памяти, связал с богиней истины и справедливого порядка Маат, чьё имя в академических текстах нередко использовалось применительно к точности измерений и строительных пропорций. В руке он держал не хлыст, как большинство здешних надсмотрщиков, а тонкий, сужающийся к концу деревянный жезл, инкрустированный по всей длине узкими медными кольцами, — предмет, назначение которого прояснится для Мохова лишь несколько минут спустя.

Но не этот человек в первую очередь приковал к себе его внимание.

Рядом с надсмотрщиком, чуть позади и левее, неторопливо прохаживаясь вдоль рабочих площадок с тем неспешным, изучающим видом, каким инспектор обходит вверенный ему объект, двигался второй человек — и стоило только Нилу скользнуть по нему взглядом, как тут же внутри всё оборвалось с той же самой леденящей, узнающей ясностью, что охватила его при первом взгляде на пирамиду.

Фигура была высокой — заметно выше самого надсмотрщика и почти на голову выше любого из работавших вокруг египтян, — облачена в длинное, почти до пят, одеяние из плотной некрашеной ткани, ничем не украшенное, лишённое даже той скромной каймы, что отличало одеяния местных жрецов. Голова была гладко выбрита, что придавало резким, скульптурным чертам лица ещё большую отстранённость. На груди у него, поверх ткани, висел тот самый тёмный медальон с непонятным узором, который он уже однажды видел лунной ночью у края лагеря, на том самом незнакомце, какой предупреждал его не вскрывать саркофаг.

В руке фигура держала посох — длиннее и массивнее жезла надсмотрщика, увенчанный навершием, в котором Мохов теперь, при свете дня и куда более пристальном взгляде, отчётливо различил форму, показавшуюся ему при первой встрече лишь смутно знакомой: стилизованное изображение переплетённых спиралей, будто змея, обвивающая вертикальный стержень, — символ, отдалённо напоминавший ему медицинский кадуцей, но лишённый крыльев и слишком архаичный по исполнению, чтобы быть прямым заимствованием из более поздней, средиземноморской традиции.

IV

Он замер, не в силах отвести глаз, и чуть было не выдал себя этим неосторожным, слишком долгим взглядом, — в этот момент надсмотрщик, обходивший рабочие площадки, поднял руку, и весь двор, будто повинуясь единому, невидимому сигналу, разом стих.

То, что последовало за этим, Нил будет вспоминать впоследствии — уже осознав, сколь многое из привычной ему науки о Древнем Египте эти несколько минут перечеркнули одним махом, — как самый поразительный, самый переворачивающий сознание эпизод за всё время его пребывания в этом невозможном мире, куда более потрясающий даже, чем первый взгляд на нетронутую временем пирамиду.

Работники у ближайших к нему козел, повинуясь короткому кивку надсмотрщика, установили на верхней плоскости массивного известнякового блока узкую медную полосу — тонкую, не толще пальца, но, судя по тому, как она поблёскивала на солнце, явно не бронзовую, а чистую, необычно для этой эпохи качественно очищенную медь, — и закрепили её концы в деревянной раме-направляющей, точно повторявшей контур будущего распила. Затем к обоим концам полосы подсоединили те самые тонкие провода, что тянулись по земле от бронзовых сосудов-светильников, — и один из работников, действуя со всей очевидностью не в первый раз, но при этом с почтительной, ритуальной сосредоточенностью, принялся равномерно, тонкой струйкой, поливать полосу и прилегающий к ней участок камня смесью воды и мелкого, отливающего тёмным блеском песка, который Мохов, приглядевшись, определил бы как кварцевый абразив, а возможно, как размолотый в порошок корунд или гранат — минералы, чья твёрдость заведомо превышала твёрдость известняка и позволяла им играть роль режущего агента при достаточном трении.

Ничего сверхъестественного, пока что не происходило и Нил пытался удержаться на твёрдой почве профессионального скептицизма: сама идея пиления камня медной полосой с применением абразивной суспензии была хорошо известна египтологии и подтверждена десятками экспериментальных реконструкций, проводившихся ещё с начала прошлого столетия, — метод медленный, трудоёмкий, но вполне объяснимый физически, не требующий никакой мистики. Но то, что произошло дальше, заставило его собственную, тщательно выстроенную рациональную картину мира дать первую по-настоящему серьёзную трещину.

Человек в некрашеном одеянии, — подошёл к рабочей площадке, коротко, почти незаметным жестом коснулся навершием посоха одного из бронзовых сосудов, соединённых проволокой с медной полосой на камне, — и в тот же миг тонкая, почти невидимая на глаз дрожь пробежала по всей длине медной полосы, а работники, до этого момента державшие полосу за деревянные рукояти по обоим концам и совершавшие ею неспешные, пилящие движения взад-вперёд, вдруг одновременно охнули и на мгновение отдёрнули руки — будто их обожгло чем-то, не имевшим ни малейшего отношения к обычному физическому усилию.

Полоса, оставшаяся без движения человеческих рук, продолжала мелко, почти незаметно вибрировать — и там, где она соприкасалась с влажной абразивной смесью на поверхности камня, тонкой змейкой заструился парок, а сама медь, судя по всему, разогрелась настолько, что от неё пошло едва заметное марево, искажавшее воздух, точно так же, как маревом искажался воздух над раскалёнными барханами пустыни.

V

“Электролиз, — пронеслась в голове Мохова первая, инстинктивно вцепившаяся в привычные научные категории мысль, хотя и она тут же показалась ему самому недостаточной, чтобы объяснить увиденное целиком. — Или электроэрозия. Пропускают ток через воду с абразивом, ускоряют распил за счёт какого-то электрохимического процесса…”

Он вспомнил — с той лихорадочной ясностью, с какой в критические моменты вспоминается прочитанное когда-то мельком, — статью из научного журнала, которую листал ещё студентом, о так называемой электроэрозионной обработке материалов: методе, при котором между электродом и заготовкой создаётся серия электрических разрядов, разрушающих материал куда быстрее и точнее, чем простое механическое трение, особенно при работе с твёрдыми, хрупкими породами вроде гранита или базальта. Метод, разработанный, если он ничего не путал, только в двадцатом веке, требовавший точных генераторов напряжения и тонко откалиброванного оборудования, — метод, который здесь, посреди пыльного двора четырёхтысячелетней давности, воспроизводился с помощью бронзовых сосудов-батарей, медных проводов и посоха человека, чьё лицо оставалось непроницаемым, как высеченная из гранита маска.