Не дрейфь, Ладушка. Тамара Сергеевна — эпичная женщина, так просто не сдастся. А мы будем рядом с ней и чем сможем — поможем.

Похоже, Лада пришла в себя и собралась. Потому что в больнице развила бурную деятельность. Сам Руслан впал в привычный ступор. Его больницы всегда вгоняли в такое состояние. То ли все еще помнилось, как в полном раздрае забирал Руську из роддома, то ли батины больничные приключения после смерти мамы давали себя знать, то ли все мужики в принципе такие.

Лада уже изловила и расспрашивала какого-то парня в темно-синем медицинском костюме, судя по всему, медбрат или кто-то такой же — в медицинской иерархии Руслан ровным счетом ничего не понимал. Единственное, что он сейчас понимал — что Лада пришла в себя и знает, что делает. А Руслан с пацанами тут в сторонке посидит. Лада закончила разговор и обернулась, ища взглядом Руслана. Он начал вставать, но Лада махнула рукой в сторону дверей приемного отделения, и он кивнул. Проводил взглядом, как Лада уходит туда в сопровождении парня в синей одежде. И сел обратно.

Вокруг, конечно, капец. Больница мало того, что дежурная, так еще и центральная, еще и самая большая в городе. И тут вообще Армагеддон. За то время, что прошло с последнего визита Руслана в подобные места, все сильно изменилось. Электронная очередь, четверо администраторов за компьютерами зашиваются, оформляя обратившихся за медицинской помощью, постоянные объявления из серии «Талон номер девяносто восемь, пройдите в кабинет номер двадцать четыре», экраны под потолком дублируют эту информацию. До чего дошел прогресс, как говорится. Но неизменной осталась толпа в приемном отделении, такая, что они втроем едва нашли место в углу, чтобы сесть.

Притихший Елисей сидел рядом. А вот Руся отправился в вояж по приемному. Руслан сидел и удивлялся поведению мальчишек — надо же было чем-то занять голову. Он всегда считал, что Руська достаточно робкий и нерешительный, в незнакомой обстановке теряется. То ли Руслан плохо знал своего сына, то ли что-то изменилось в нем — может быть под влиянием Елисея — но сейчас Руська медленно шел по отделению, с любопытством разглядывая людей. И ни малейшей робости. Будто… будто изучает. «Как художник», — мелькнуло вдруг в голове у Руслана.

Охренеть, если так. Если его девятилетний сын сейчас в приемном какие-то идеи собирает для своих будущих… комиксов? Или, может, он чего другое задумает? Руслан покачал головой. Нет, сварщику этого не понять.

Вот Руська остановился у мужчины на кресле-каталке. Руслану со своего места казалось, что мужик чуть — а, может, не чуть — датый. Он напрягся, но мужик вдруг улыбнулся Руське, и между ними завязался какой-то разговор. До Руслана долетело слово «нога».

Ну, мужик, похоже, адекватный, и, судя по всему, заскучав, с удовольствием рассказывает Русе, как он оказался в приемном отделении, да еще и на кресле-каталке. Вот же чудеса… А тут и самого Руслана удостоили разговором.

— ДядьРуслан… — раздалось рядом тихое.

— Чего? — Руслан обернулся. И замер. Сейчас Елисей был очень похож на Ладу. Та же бледность, те же широко раскрытые глаза. — Эй, ты чего?

— ДядьРуслан, а помните, вот вы говорили… Что так не бывает… Что ты о человеке плохо подумал, а ему, в самом деле, плохо стало?

Руслан нахмурился, вспоминая. А, точно. Был же такой разговор у них дома. После того, как Руська упал и руку потянул. Так вроде все прояснили, чего к этой теме снова возвращаться? Или… Или не все тогда было сказано? Неужели Руслан в пацане ошибся? Да ну нет. Нормальный у Лады пацан. Правильный, с понятиями. Не мог он тогда специально…

— Помню. А почему ты снова об этом спрашиваешь?

— Да я вот… — Елисей снова дернул плечом. — Я вот о бабушке плохо думал, а она… Как тогда с Русей… — и мальчик резко отвернулся в сторону.

Так, можно выдохнуть. Но не сильно. Да, Руслан в оценке Елисея не ошибся. Но это не значит, что сейчас надо отморозиться. Похоже, у парня очередная драма наклевывается.

— Елисей, послушай…

— Я все время ругался с ней! — Лесь снова резко обернулся. Глаза его блестели. — Не слушался! Называл Тамарой, хотя мне мама говорила, что надо бабушкой называть! Да я знал, что ей хочется, чтобы я ее бабушкой называл. А я — только Тамарой! Нарочно! А если она теперь… Если ее не… Если… Если это я виноват…

Руслан озадаченно смотрел на дрожащий детский подбородок. Он раньше злился, когда Руся плакал. Считал это нытьем и проявлением слабости. Но теперь вдруг увидел, что никакое это не нытье. Это просто человека пробивает — и неважно, сколько ему лет: девять или двадцать девять. А пробивает потому, что человек живой.

— Послушай, Лесь… — начал Руслан осторожно. Он остро чувствовал, как сейчас надо быть аккуратным в словах. — А ты помнишь, что я еще сказал?

— Что?

— Что Руся тогда упал, чтобы ты понял, что так злиться на друзей нельзя.

— А я все равно злился! — выкрикнул Елисей. — На бабушку! И она… как Руся…

Тьфу, не то сказал, не туда!

— Нет, все не так, — твердо сказал Руслан. — Ты просто понял сейчас, что бабушку любишь. Очень сильно любишь. Так?

— Так! — часто закивал Елисей. — Очень-очень.

— Ну вот. Теперь ты это точно понял. Вот и все.

— А с бабушкой все будет хорошо?

— Конечно.

Руслан не понял, как так получилось. То ли Елисей качнулся к нему, то ли сам Руслан руку поднял. Но вот уже он обнимает Елисея, а тот доверчиво прижимается и смешно сопит ему куда подмышку.

Так неожиданно видеть под своей рукой темноволосую макушку…

Руслан поднял голову и увидел, что с другого конца приемного отделения на него смотрит Руська. Смотрит испуганно и… и ревниво. Эй, ты чего придумал, дурашка? Руслан поднял вторую руку — и Руся сорвался с места. И вот Руслану уже сопят в другую подмышку.

Лесь выдыхает.

— Я теперь ее всегда буду бабушкой называть! Всегда-всегда.

С другой стороны вздыхает Руська.

— Бабушка — это здорово. Я свою не помню, мне дедушка только на фотографиях показывал. А можно… Можно я твою тоже буду бабушкой называть?

— Можно! — щедро соглашается Елисей. И на коленях Руслана встречаются и пожимаются две детские руки.

А Руслан смотрит на все это сверху. Поводит плечами, чтобы удобнее было обнимать обоих мальчишек. И пытается осознать новую и удивительную мысль. Что он на них смотрит так, будто они оба — его.

Врач будто бы обнадежил. Сказал, что терапевт маму осмотрел, давление стабилизировали, анестезиолог добро дал — все-таки будут оперировать. Вот прямо сейчас уже и…

Ладе в жизни не делали ни одной операции, но ей было страшно. А может именно поэтому. Что не представляла на своем опыте, что это такое.

Очень страшно. В том числе, и от неизвестности. Но сейчас уже ничего не сделаешь, только ждать. И надо не показать своего страха сыну.

Лада нажала на копку у стеклянных дверей и вышла из приемного отделения в общее пространство. Господи, сколько людей, кажется, стало еще больше.

А где же…

И тут она увидела. И замерла. Они сидели в углу, у стены. Руслан, раскинув руки, обнимал обоих мальчиков, а они прижимались к нему, как два воробушка.

И в горле тут же набухло, и глаза сами собой быстро-быстро заморгали. Как же это… Слов не подобрать, как.

Правильно. Вот единственное слово, что подобралось. Но и оно полностью не отражало. Это было слишком… Слишком… Слишком!

Лада еще какое-то время стояла, наблюдая за ними. Проталкивая комок в горле. Смахивая слезы. А они ее не замечали. Руслан, наклонив голову, что-то говорил, поворачиваясь то к Русе, то к Лесю. И это было так…

Нет, все, хватит, стоять, смотреть и распускать сопли. Лада отерла слезы и пошла к своим.

На половине дороги ее заметил Руся, вскочил и бросился к ней. Лада рефлекторно прижала к себе мальчика. Руслана с Елисеем встали им навстречу. И это было так… Снова так…

Руслан раскинул руки, и она оказалась в них. И сейчас было так хорошо, несмотря ни на что. Наверное, неправильно. Не место, рядом мальчики, мама в операционной, но… Но как же хорошо в его руках.