Неподалёку другие Тэки работали такими же механическими лопатами. Все повозки, как я заметил, направлялись к грандиозному сооружению неподалеку. Над ним поднимались столбы дыма или пара, а время от времени вспышки зловещего света окрашивали в кроваво-оранжевый цвет и окружающий ландшафт, и клубившиеся под высоким сводом пары.

До меня дошло, что этот белый песок, должно быть, представляет собой металлическую руду – какую-то соль металла, – а здание, куда его везли, являлось плавильным или перерабатывающим заводом.

Пока я сидел там, работая, мне казалось, что я обрел способность находиться в двух местах одновременно и думать о двух разных вещах одновременно. Объективно я сидел, работая в зале управления. Субъективно я управлял механической лопатой. Это было подобно тому, как одновременно играть на пианино и петь – или, пожалуй, ещё больше напоминало исполнение мелодии с одновременным аккомпанементом на скрипке. Делать одновременно две вещи – одну объективно, другую субъективно, – и при этом осознавать, что делаешь и то и другое.

Улиты позволили мне оставить при себе наручные часы, хотя радиофон у меня отобрали. Они узнали, как им пользоваться, когда Арт Ривз пожертвовал жизнью, пытаясь предупредить меня, – хоть всё и оказалось напрасно.

По часам я установил, что наши сутки были разделены на два периода примерно по десять часов каждый – период работы и период отдыха. Рабочий период продолжался ровно десять часов без перерыва, и всё это время нам не разрешалось ни на мгновение выпускать из рук электроды. Когда рабочая смена заканчивалась, вторая смена уже была готова занять наши места. Нам выдавали воду и чёрную кашу, после чего разрешали около часа бродить по жилому помещению. Однако по истечении этого часа нам приказывали укладываться в спальные цилиндры и спать по восемь часов. Затем нас выгоняли оттуда, снова кормили и поили, а ещё через час строем отправляли в зал управления – сменять тех, кто трудился, пока мы спали и отдыхали.

Подразделение, в котором я работал, неустанно трудилось над добычей и погрузкой, казалось бы, бесконечной пустыни белой руды. От работников других подразделений я узнал, что некоторые из них занимались плавкой руды, другие – строительством металлических городов и складов, третьи – изготовлением летающих шаров, а четвёртые – перевозкой материалов и заключенных по улицам подземных городов и по металлическим эстакадам, соединяющим их.

С помощью своих часов я тщательно отслеживал время во внешнем мире.

В течение двух недель после моего прибытия каждого рабочего-Улиту в здании заменили рабом-человеком. Единственными Улитами, остававшимися здесь, были вооруженные и облаченные в доспехи надсмотрщики.

Я часто вспоминал Долорес Монтейро такой, какой видел её в последний раз, – трепещущей перед Зетом, слизистым императором подземного мира, – и гадал, что с ней стало. Она была прелестным созданием, совершенно не испорченным тем поклонением, которым ее всегда окружали.

Хотя Зет, безусловно, не был человеком, внешне он очень напоминал человеческое существо. Он говорил о каком-то эксперименте – о попытке скрестить две расы. И я боялся, что красота этой девушки могла соблазнить его и побудить силой сделать её частью своего сераля. Эта мысль была отвратительна. А неведение мучило едва ли не сильнее, чем точная уверенность в случившемся.

В часы до и после сна я обычно ходил по зданию, всматриваясь в лица всех белых женщин. Прошёл месяц, а я всё ещё искал её – но уже почти не надеялся найти.

И вот однажды за моей спиной раздался до боли знакомый девичий голос, заставивший меня вздрогнуть!

– Сеньор!

Меня окликнула Долорес Монтейро. На ней был такой же грубый рабский фартук, но даже в этом нищенском наряде она была восхитительно красива. Сердце мое замерло, когда я на мгновение встретился с ней взглядом, едва веря, что та, кого я так долго искал, стоит прямо передо мной.

– Сеньорита! – воскликнул я. – Я искал вас повсюду!

– А я вас, – ответила она. – Когда вас сюда отправили?

– В самый первый день, – ответил я. – А вас?

– Вскоре после того, как вы оставили меня с Зетом, – ответила она. – Но это место такое огромное – почти целый город.

– Значит, Зет не причинил вам вреда?

– Нет, – ответила она, – но я никогда не забуду прикосновения его холодных, скользких рук. – При этом воспоминании она содрогнулась. – Это было отвратительно! Фу!

– Да, я понимаю, – сказал я. – Но разве он больше ничего не сказал или не сделал?

Она ответила мне почти шепотом:

– Именно поэтому я и должна была найти вас. Он кое-что сказал и приказал мне молчать. Говорят, ослушаться его – смерть, но я должна вам довериться.

– Не говорите, – предупредил я ее.

– Но я должна. На то есть причина. Он сказал, что пока меня отправят к другим рабам, чтобы я научилась работать и привыкла к порядкам его народа. Но еще он добавил, что отдаст строжайший приказ не причинять мне вреда, потому что скоро он окажет мне честь и призовет к себе.

– Вы хотите сказать…

Она в отчаянии кивнула.

– Разумеется, при первой возможности я должна была бы покончить с собой. Но прежде мне хотелось найти вас – рассказать вам, единственному человеку, которого я знаю и которому могу доверять в этом ужасном месте. Чтобы, если вы выживете и когда-нибудь встретите моих отца и мать, вы сказали им правду. Иначе они могут подумать, что я… что я пошла на это добровольно. А надежды на побег нет. Теперь вы понимаете, почему я должна была вам рассказать.

– «Пока дышу – надеюсь», – процитировал я. – Не падайте духом. Вы встретитесь со мной здесь после окончания рабочей смены?

Пока я говорил, прозвучал сигнал к началу работы.

– Я буду здесь, – ответила она и поспешно ушла.

Несколько мгновений спустя я сидел за своим рабочим столом; мысли мои путались. Электроды лежали передо мной нетронутыми, пока обжигающая боль в обнажённом плече и запах собственной горящей плоти не заставили меня очнуться и вспомнить, где я нахожусь.

– За работу, живо! – прорычал мой надзиратель. – Иначе ожог будет гораздо сильнее.

Я схватил электроды и, чувствуя, как болит плечо от прикосновения раскаленного докрасна стержня, заставил своего Тэка приступить к, казалось бы, бесконечной работе – погрузке белой руды лопатой.

Молодой флотский лейтенант, чьи зоркие черные глаза почти ничего не упускали из виду, заметил, как меня наказали, и на мгновение перестал следить за своим шаром. В этот самый миг я увидел, как его Тэк покачнулся на платформе, где тот работал, и рухнул в карьер.

С яростным рёвом надзиратель обжёг лейтенанту спину.

– Болван! – прогремел он. – Немедленно подними своего Тэка, иначе я поджарю тебя заживо.

То, что произошло дальше, случилось настолько быстро, что всё было кончено меньше чем за минуту.

С рёвом, ничуть не уступавшим по ярости рёву надсмотрщика, горячий молодой лейтенант бросил электроды, выпрямился во весь рост и кинулся на своего мучителя, целясь ему в горло. Нападение было таким стремительным и неожиданным, что он почти добрался до изумленного надзирателя, прежде чем тот понял, что происходит.

Сорвав с пояса трубку с парализующим лучом, Улит направил её на лейтенанта, и тот застыл на месте. Затем надзиратель отступил и, глядя на свою беспомощную жертву с дьявольской ухмылкой, пронзил раскалённым остриём сердце храбреца. Медленно вытащив стержень, он отключил парализующий луч, и тело мешком свалилось на пол.

Проявленная жестокость настолько переполнила меня яростью и отвращением, что я едва не швырнул свой шар в голову Улита, а затем не бросился на него. Но мысль о Долорес остановила меня. Она будет ждать меня – рассчитывая, что я приду и помогу ей.

На место лейтенанта тут же поставили другого раба, а его тело два Тэка вынесли из зала.