Когда, по моим подсчётам, прошло около двух месяцев земного времени, я после смены с нетерпением поспешил на наше место встречи, но Долорес там не было. Я прождал больше десяти минут, однако она так и не появилась. И тут я заметил индейца-мискито, который сидел неподалёку, облизывая измазанные кашей пальцы и многозначительно поглядывая на меня.

– Ищешь белую сеньориту? – спросил он.

– Да. Ты видел её?

– Там, – последовал лаконичный ответ.

Он указал испачканным в каше большим пальцем на дверь покоев Лака.

Я осторожно огляделся. Казалось, никто из Улитов не следит за моими действиями. Стараясь держаться непринуждённо, я медленно направился к двери покоев Лака. Мне понадобилась меньше минуты, чтобы добраться до края нагромождённых друг на друга спальных цилиндров. Я снова неторопливо огляделся. Насколько я мог видеть, ни Улиты, ни рабы не обращали на меня никакого внимания.

Нырнув в проход между штабелями цилиндров, я на цыпочках подкрался к двери. Дверь была закрыта, однако стоило мне осторожно нажать на защёлку, как она подалась. Я осторожно приоткрыл дверь. Лак стоял ко мне спиной и держал Долорес за плечи. Ни он, ни она меня не видели.

Бесшумно войдя, я закрыл за собой дверь.

Лак говорил:

– Ты заслужила смерти, рабыня, но я могу тебя спасти. Только я слышал, как ты раскрыла тайну Зета человеку-рабу. Теперь выбирай: жизнь или любовь Лака.

Я услышал более чем достаточно. Одним прыжком я оказался рядом с ними. Схватив Улита за закованное в броню плечо, я развернул его вполоборота к себе.

Его раскалённый жезл стоял на стойке, но тесак и трубка с парализующим лучом всё ещё висели на поясе. С глухим рыком удивления и ярости он потянулся за последней. Но забрало у него было поднято, и я ударил его в лицо.

Результат оказался ошеломляющим – и тошнотворным. Моя рука почти по локоть погрузилась в его огромную круглую голову. Кулак проломил ему нос и лобные кости, глубоко войдя в его огромный, рыхлый мозг.

С чувством глубочайшего отвращения я выдернул руку, и закованное в металл тело с лязгом рухнуло на пол. Как мог, я оттер слизь с руки покрывалом, выдернутым из роскошного спального цилиндра Лака.

Долорес, до последнего храбро противостоявшая своему мучителю, теперь обессиленно закрыла лицо руками и тихо заплакала. Я хотел было утешить ее, но заметил, что на полу у ее ног что-то шипит. Озадаченный, я наклонился, чтобы посмотреть, в чем дело. Между ее пальцев скатилась крупная слеза и упала на металлический пол. И там, куда она попала, снова послышалось шипение и начало образовываться пятно из белых кристаллов.

Пол в покоях, в отличие от пола главного здания, был сделан из того самого белого металла, который не поддавался ни снарядам, ни пулям, ни кислородно-ацетиленовому пламени, ни двум сильнейшим кислотам, известным человеку. И всё же здесь этот металл превращался в белый порошок под воздействием женских слёз. После падения каждой слезы шипение вскоре прекращалось. Но белые пятна с невероятной быстротой разрастались. Вскоре несколько из них слились, открыв примерно в десяти футах под полом дикую слоевищную растительность подземных джунглей. Отверстие быстро расширялось, металл осыпался белыми кристаллами. Оно поглотило тело Лака, и он рухнул в заросли, пока мы с Долорес в изумлении наблюдали за происходящим.

– Выход! – воскликнул я. – Бежим!

Бросив в отверстие раскалённый жезл Лака, я ухватился за край все расширяющейся дыры и спрыгнул в грязь, в мягкие заросли, почти не почувствовав удара.

Долорес храбро последовала за мной, и я подхватил ее на руки.

Я снял с надзирателя пояс, на котором висели трубка с парализующим лучом и тесак. Закрепив его на своей талии, я поднял раскалённый жезл, и мы поспешили прочь, пробираясь сквозь причудливые грибные заросли.

Нескольких шагов хватило, чтобы выбраться из-под здания, стоявшего на металлических сваях, вбитых в размокшую почву. Когда мы оказались под светящимся куполом этого странного подземного мира, свет стал гораздо ярче, а растительность – выше.

Вскоре мы уже пробирались через лес толстых слизистых стволов: некоторые из них достигали восьми-десяти футов в диаметре у основания и пятидесяти-шестидесяти футов в высоту – это были ножки колоссальных грибов. Нередко дорогу нам загораживали такие исполинские грибные тела, рухнувшие на землю; на их останках пировали лишайники и слизевики множества видов. Гигантские мхи бесконечного разнообразия форм и оттенков составляли большую часть подлеска, а в тысячах стоячих луж господствовали водоросли. Время от времени огромные зонтикообразные шляпки над нами раскрывали свои пластинки и выбрасывали миллионы спор, которые, кружась, плавно опускались и оседали на причудливом ландшафте, искрясь в странном фосфоресцирующем свете.

Животный мир, как и растительный, был представлен здесь во всем своем разнообразии и изобилии. Низшие формы жизни доминировали как по размерам, так и по численности. Жирные серые слизни, достигавшие в длину трёх футов и более, питались соками окружавших нас растений. Повсюду оставляли свои слизистые следы улитки – бесчисленных разновидностей и чудовищных размеров. Я узнал среди них стеклянных улиток, янтарных улиток, агатовых улиток, а более всего меня поразили огромные улитки-катушки, величиной с верблюда.

Одни чудовищные насекомые деловито гудели в воздухе, другие сновали по мху. Когда нам навстречу попалась гигантская многоножка длиной целых двадцать футов, мы невольно вздрогнули. Огромный зелёный жук размером с шетландского пони ринулся на нас, разинув чудовищные четырёхфутовые жвалы, но, едва я коснулся его своим раскалённым жезлом, он отступил и поспешно скрылся. Некоторое время вокруг нас жужжал комар размером с журавля, пока я не прикончил его метким ударом в голову.

В воздухе стоял тяжелый запах грибной растительности, тошнотворный трупный смрад слизистых существ, обитавших в сырой глубине зарослей, и вонь разлагающейся органики.

Спотыкаясь, поскальзываясь, оступаясь, иногда проваливаясь по колено в вязкую жижу или пробираясь по воде, доходившей нам до пояса, мы упорно продвигались вперед, стремясь как можно дальше уйти от рабского жилья.

Пока мы торопливо шли, я много размышлял о чуде, благодаря которому мы смогли выбраться из покоев Лака. Что же, спрашивал я себя, было в этих женских слезах, способных разрушить металл, не поддававшийся снарядам, взрывчатым веществам, жару и сильнейшим кислотам? В разгадке этой тайны кроется ключ к двери знания. Стоит лишь её отпереть, и мир будет избавлен от рабства.

И почему, спрашивал я себя, это чудо не произошло раньше? Наверняка многие из плененных женщин и детей роняли слезы внутри металлических шаров, на металлические повозки, в которых их перевозили, и на щупальцеобразные манипуляторы своих похитителей. Но тут я вспомнил, что помещение в шаре, доставившем меня в плен, было сделано из коричневого металла, как и корпуса повозок, на которых нас перевозили, и дороги, по которым мы ехали. Руки Тэков, хотя и были изготовлены из белого металла, отличались от шаров и голов более тусклым оттенком; такими же были столы, шары и электроды в зале управления. Пол здания, за исключением личных покоев надзирателей, выступавших над джунглями, и вовсе был каменным.

Но все это не давало ответа на загадку.

После пяти часов утомительного пути мы с радостью остановились и сели на мох, чтобы немного перевести дух. Я сделал глоток воды из своей фляги. В ней оставалось почти половина запаса. При мысли о том, что придётся пить зловонную стоячую воду, встреченную нами по пути, меня передёрнуло. Долорес тоже напилась и убрала флягу в карман своего фартука.

– Я голодна, – объявила она. – Как ты думаешь, среди этих растений найдётся что-нибудь съедобное?

– Несомненно, – ответил я, – но столь же вероятно, что некоторые из них настолько ядовиты, что один-два съеденных кусочка могут привести к смерти. Вопрос в том, какие из них ядовиты, а какие съедобны. А узнать это нам неоткуда.