И тогда запись моего идентификатора на двадцать восьмом этаже не выглядела бы невозможной. Я могла сколько угодно утверждать, что уехала. Артём мог говорить, что меня не видел. У каждого оставалось бы только слово против журнала доступа.

— Плану нужен был я возле кабинета, — сказал Артём.

— Или хотя бы без алиби. А моё имя должно было расширить историю: не один генеральный директор годами двигал деньги, а генеральный вместе с человеком, который обязан был контролировать такие вещи.

Я снова вспомнила открывшиеся двери лифта и лицо Олега. Он сразу уточнил, всё ли время мы находились вместе, а потом почти без паузы перешёл к моему пропуску. Тогда это казалось профессиональной последовательностью. Теперь — реакцией человека, увидевшего, что электронная версия внезапно столкнулась с двумя живыми свидетелями.

— Поэтому появилась история с копией карты, — сказал Артём.

— Возможно, она родилась уже на месте. Олег не соврал напрямую: он просто дал нам удобную техническую версию и позволил потратить время на неё.

— Ненавижу ваше «возможно».

— Оно уже несколько раз спасало нас от слишком красивых выводов.

Мы попробовали разрушить собственную конструкцию. Поставили на место Михаила Артёма — пришлось предположить, что он годами создавал доказательства против самого себя, а затем добровольно отдавал мне документы, которые ухудшали его положение. Возможно, но нелогично. Поставили Олега — он объяснял камеры, пропуска и журналы, но не многолетнюю финансовую архитектуру и мой найм. Поставили Павла — версия рассыпалась ещё быстрее: именно он первым собирал несоответствия и в ту ночь пытался донести их до Артёма.

— Всегда остаётся шестой человек, — сказал Артём.

— Остаётся. Только для него Михаил делает слишком много работы.

Это была первая формулировка, после которой я не стала немедленно спорить сама с собой. Михаил связывал деньги, мой найм и Олега. Олег объяснял техническое прикрытие. Павел обнаруживал схему и становился угрозой. Артём и я оказывались заранее подготовленными виновными. Не хватало только прямого распоряжения — или реакции, которую невозможно объяснить обычной должностной логикой.

— А что произошло с Павлом? — спросил Артём.

Вот здесь я снова остановилась. Мы знали замысел лучше, чем конкретные движения людей в коридоре. Павел собирался к Артёму; кто-то должен был остановить его до разговора. После этого в кабинете оказались документы, ведущие к Артёму, камера исчезла на нужный промежуток, а мой электронный след появился там, где меня не было. Но выбрать человека, который физически оказался рядом с Павлом, только потому, что версия наконец стала красивой, я не собиралась.

— Мы можем восстановить конструкцию, — сказала я. — Но пока не каждое действие внутри неё.

— Значит, не звоним Михаилу.

— Именно. Он знает, что мы нашли «Альту», его старые связи с Олегом, мой найм и фотографию. Но про орфографическую ошибку и старые шаблоны он знать не может. Это первое преимущество, которое возникло не потому, что нам кто-то оставил документ на видном месте.

Артём посмотрел на экран с письмами Михаила.

— И не должен узнать.

— Пока.

— Наконец-то вам снова нравится это слово.

— Не злоупотребляйте.

Если в обычный вечер никто не мог доказать по минутам, где находилась я, то случайная поломка лифта дала нам общую точку времени, которую нельзя было подогнать под чужую версию. Мой пропуск мог сколько угодно «открывать» дверь на двадцать восьмом этаже, но все девяносто две минуты рядом со мной находился Артём. И наоборот: пока я была с ним, он тоже не мог оказаться возле Павла. Но лифт создал независимую общую точку времени.

Девяносто две минуты. Никаких разрывов. Никакой возможности одновременно оказаться на этаже.

— Они не просто не планировали поломку, — сказала я. — Она разрушила временную конструкцию.

Артём сел.

— То есть вся наша история началась с технической неисправности, которая испортила чужое преступление.

— Очень непрофессионально со стороны лифта.

— Надо всё-таки выписать ему премию.

Я чуть улыбнулась.

— Кофейный автомат уже починили. Компания развивается.

На несколько секунд стало легче. Потом взгляд упал на имя Михаила. Артём тоже перестал улыбаться.

— Что делаем?

Я закрыла все открытые письма.

— Ничего.

— Соколова.

— Именно.

— Мы потратили весь день, чтобы вы сказали «ничего»?

— Мы потратили весь день, чтобы понять, что нельзя сейчас идти к Михаилу.

— Он сидит в моём кресле.

— Временно.

— Теперь уже вы специально.

— Да.

Артём прошёлся по комнате.

— У нас есть его шаблоны. Есть связь с Олегом. Есть найм вас. Есть Павел.

— И ни одного прямого приказа.

— Значит, нужен.

— Именно.

Он остановился.

— Как получить?

— Не спрашивать.

— Очень содержательно.

— Заставить его сделать следующий шаг.

Артём посмотрел на меня внимательнее.

— Что вы придумали?

— Пока идею.

— Я уже боюсь.

— Правильно.

Павел оставил нам одну проблему. Он слишком хорошо собирал материалы. Даже повреждённый отчёт содержал больше структуры, чем большинство законченных внутренних проверок. Человек, который работал так, редко держит единственный экземпляр важного документа только на корпоративном сервере. Я сказала это Артёму. Он сразу понял.

— Вы думаете, есть копия.

— Не знаю.

— Но хотите, чтобы Михаил решил, что есть.

— Именно.

Артём медленно улыбнулся.

— Вот теперь мне нравится направление.

— Поэтому именно вы не будете ничего делать.

Улыбка исчезла.

— Почему?

— Потому что Михаил знает вас двадцать лет.

— И?

— Вы не умеете выглядеть безразличным, когда хотите кого-то поймать.

— Это клевета.

— Вы утром на совете едва не прожгли в нём дыру взглядом.

— Он снимал меня с должности.

— Именно.

Я открыла заметки Павла.

— Нам нужно дать ему информацию, которую он не сможет игнорировать, но и проверить обычным способом не сможет.

— Например?

— Полный отчёт.

— Которого у нас нет.

— Поэтому он идеален.

Артём сел напротив.

— Вы предлагаете соврать.

— Я предлагаю сообщить, что существует копия.

— Это и называется соврать.

— Хорошо. Да.

— Неожиданный поворот для женщины, которая неделю читает мне лекции о правде.

— Мы не будем подделывать доказательство и не предъявим несуществующий отчёт совету. Мы проверим реакцию человека на информацию.

— Звучит уже лучше.

— Спасибо, что разрешили.

— Вы снова забываете, что мне больше нельзя вам приказывать.

— Нет. Наслаждаюсь.

Он покачал головой.

— Как Михаил узнает?

Вот здесь было сложнее. Если позвонить ему напрямую, ловушка окажется слишком очевидной. Если сообщить совету, информация разойдётся слишком широко и мы не поймём, кто отреагировал. Если использовать Анну — втянем человека, который пока не имеет отношения к схеме. Оставалась Лидия Андреевна.

Но доверять ей всю конструкцию тоже было рискованно. Не потому, что я считала её причастной. Потому что она была председателем совета и действовала по процедуре. Если услышит про возможный полный отчёт, может немедленно потребовать его передать независимой группе.

— Нужен человек, которому Михаил позвонит сам, — сказала я.

— Вы.

Я взглянула на Артёма.

— Почему сразу я?

— Потому что он уже несколько раз пытался разговаривать с вами отдельно.

Это было правдой. Он объяснял мне Артёма. Предупреждал. Рассказывал о моём найме. И даже после совета обращался прежде всего ко мне, когда хотел показать собственную разумность.

— Он считает, что способен убедить меня, — сказала я.

— Потому что вы несколько раз ему поверили.

Я встретилась с Артёмом взглядом.

— Осторожнее.

— Это не упрёк.

— Звучало похоже.