— Иногда с вами невозможно.

— Зато если я скажу, что уверена, вы будете знать, что я действительно уверена.

Это остановило спор. Артём несколько секунд смотрел на меня.

— Вот поэтому я вас и выбрал.

— После того как Михаил нашёл.

— Обязательно каждый раз добавлять?

— Ещё какое-то время — да.

— Заслужил.

Я не ожидала, что он согласится.

— Не люблю, когда вы признаёте мою правоту слишком быстро.

— Почему?

— Лишаете удовольствия спорить.

— Наконец-то признались.

Мы снова улыбнулись друг другу. За окном была ночь. На часах — почти два. Я сидела в его доме, в его рубашке. Нет. Не в его рубашке. Я посмотрела на себя и едва не рассмеялась от собственной усталости. На мне всё ещё была моя блузка, просто пиджак я сняла несколько часов назад.

— Что? — спросил Артём.

— Поняла, что пора сделать перерыв.

— Наконец-то.

— Не радуйтесь. Пять минут.

— Я дам вам десять.

— Щедро.

Он ушёл на кухню. Я осталась одна перед стеной с бумагами. Михаил. Олег. Артём. Я. Павел. Пять человек, чьи действия теперь были связаны так тесно, что иногда я переставала понимать, где заканчиваются факты и начинается версия. Вчера я думала, что главным риском для расследования стало моё отношение к Артёму. Сегодня понимала: риск в другом. Мне всё больше хотелось, чтобы он оказался невиновен. Это было хуже простой симпатии. Симпатию можно признать и учесть.

Желание определённого результата меняло сам способ, которым человек смотрит на факты. Я услышала шаги. Артём вернулся с двумя чашками. Одну поставил передо мной.

— Чай.

— Я не просила.

— Знаю.

— Опять распоряжаетесь?

— Нет. Сделал себе и решил рискнуть.

Я взяла чашку.

— Спасибо.

Он сел на край стола. Несколько минут мы молчали. Потом Артём спросил:

— О чём думаете?

— О том, что мне опасно вам верить.

— Очень тёплый разговор для двух часов ночи.

— Вы спросили.

— И всё-таки?

Я взглянула на него.

— Я хочу, чтобы вы оказались невиновны.

Он не улыбнулся. Не воспользовался фразой. Просто ждал.

— И меня это злит, — продолжила я. — Потому что несколько дней назад мне было всё равно, куда приведут документы. К вам — значит, к вам. К Михаилу — значит, к Михаилу. Теперь не всё равно.

— Мне тоже.

— Вам проще.

— Почему?

— Вы знаете, виновны вы или нет.

— В этом — да.

— А я знаю только, что хочу поверить.

Артём поставил свою чашку.

— Тогда не верьте мне.

Я нахмурилась.

— Очень полезный совет.

— Серьёзно. Не верьте. Проверяйте.

— Я так и делаю.

— Тогда в чём проблема?

— В том, что раньше мне не было больно находить вещи против вас.

Он долго молчал. Я уже пожалела, что сказала. Слишком откровенно. Слишком поздно ночью. Слишком не похоже на меня.

— Вера.

— Что?

— Вы хотите, чтобы я сейчас сказал что-нибудь правильное?

— Нет.

— Хорошо. Потому что я не знаю, что.

Улыбка всё-таки появилась.

— Наконец-то.

— Что?

— Вы не знаете ответа.

— Пользуйтесь моментом. Такое бывает редко.

— Уже.

Он тоже улыбнулся. Потом посмотрел на бумажную стену.

— Знаете, чего я боюсь?

Вопрос удивил меня сильнее, чем признание могло бы.

— Компанию потерять?

— Это тоже.

— Что тогда?

Он выдержал короткую паузу.

— Что всё это действительно сделал Михаил.

Я не перебивала.

— Я могу принять, что меня обманул человек, которого плохо знаю. Могу принять ошибку сотрудника, плохое решение, даже собственную глупость. Но если Михаил двадцать лет сидел рядом, строил со мной бизнес, спорил, вытаскивал компанию из проблем, а параллельно делал это…

Он не закончил. И не требовалось. Я впервые увидела в этой версии то, чего не хватало моим таблицам. Цена ответа для Артёма. Если виновным окажется Михаил, он потеряет не только операционного директора. Он потеряет собственную историю. Часть жизни, которую считал общей.

— Поэтому вы защищаете его, — сказала я.

— Возможно.

— И злитесь, когда я разговариваю с ним.

— Не только поэтому.

Я подняла взгляд. Он заметил.

— Вы сами потребовали честность.

— Я уже начинаю сожалеть.

— Поздно.

— Что ещё?

— Мне не нравится, когда он разговаривает с вами так, будто знает меня лучше и поэтому может объяснять, что я на самом деле имею в виду.

— Он действительно знает вас дольше.

— Это не делает его переводчиком с Романова на русский.

Я рассмеялась.

— Вот теперь ревность.

— Я не сказал этого.

— Не нужно.

— Удивительно. Когда вам удобно, мысли я читаю очень хорошо.

— Вы несколько дней пытаетесь объяснить моё раздражение ревностью к информации.

— Потому что так было безопаснее.

Он сказал это без улыбки. Я перестала смеяться.

— А сейчас?

— Сейчас уже глупо притворяться.

Вот оно. Позже я пойму, что именно этот момент запомнился мне лучше всего. Не поцелуй. Не прикосновение. Просто двое взрослых людей в два часа ночи перестали делать вид, что происходящее можно объяснить только работой.

— Хорошо, — сказала я.

— Что хорошо?

— Мне тоже не нравится, когда вы смотрите на Михаила так, будто он может рассказать вам обо мне больше, чем я сама.

— Это вы сейчас признали ревность?

— Не наглейте.

— Уже поздно.

Я покачала головой.

— И вы мне нравитесь.

Артём замер.

— Вот теперь не испортите.

Он действительно промолчал. Я продолжила:

— Это ничего не меняет в расследовании.

— Знаю.

— И ничего не решает на будущее.

— Знаю.

— И если я найду доказательства против вас…

— Вера.

— Что?

— Я всё знаю.

— Хотела убедиться.

— Вы умеете превращать признание в приложение к должностной инструкции.

— Профессиональное.

— Вы больше не на работе.

Я перевела взгляд на него.

— Вот это всё ещё непривычно.

— Мне тоже.

— Особенно вам. Больше нельзя говорить «Соколова, сделайте».

— Могу сказать.

— Я не обязана.

— Именно это особенно раздражает.

— Прекрасно.

Он встал со стола. Оказался напротив. Между нами оставалось достаточно пространства, чтобы ни один из нас не мог потом сказать, что всё произошло случайно. Вот почему я не отводила взгляд.

— Вчера вы сказали, что пока проверка не закончится, этого больше не будет, — произнёс Артём.

— Помню.

— Я согласился.

— Помню.

— Сегодня вы формально больше не ведёте проверку.

— Очень плохая попытка найти лазейку.

— Я же обещал не искать.

— Тогда зачем напомнили?

— Потому что хочу спросить, а не решить за вас.

Внутри стало слишком тихо.

— Что спросить?

Он не приблизился.

— Можно я тебя поцелую?

Первое «тебя» прозвучало иначе, чем все предыдущие случайные переходы в лифте и после него. Не вырвалось. Было выбрано. Я могла сказать нет. Он ждал. И именно это решило всё.

— Можно.

В этот раз никто не злился. Никто не пытался закончить спор. Не было раздражения, из которого можно сделать удобное оправдание. Артём подошёл ближе медленно, и у меня оставалось достаточно времени передумать. Я не передумала. Его ладонь легла мне на щёку. Поцелуй оказался совсем другим. Не резким, как первый. Не случайным, как почти случившийся до него. В нём не было необходимости кому-то что-то доказать. Поэтому он оказался опаснее.

Я сама придвинулась ближе и положила руки ему на плечи. На секунду перестала существовать стена с фамилиями, сто восемьдесят семь миллионов, совет директоров и все мои попытки сохранить разумную дистанцию. Остался только Артём. Тот самый человек, который неделю назад мог одним взглядом заставить половину совещания замолчать. Тот же мужчина, который сейчас целовал меня осторожно, словно всё ещё не был уверен, что имеет право. Я первой отстранилась совсем немного.