— Это что?

— Именно то, что написано.

Я снова посмотрела на страницу. В проекте предлагалось начать отдельное служебное расследование в отношении меня в связи с «совокупностью признаков возможного участия в несанкционированном изменении финансовых данных и сокрытии информации». Дальше было хуже. Передать материалы по моей электронной подписи, пропуску и истории доступа внешним специалистам для подготовки отдельного заключения. Зафиксировать, что продолжение моей работы создаёт риск влияния на документы.

И временно рассматривать меня не как руководителя проверки, а как лицо, действия которого подлежат самостоятельной оценке. Очень вежливая формулировка. Практически безупречная. Только после неё мою фамилию уже нельзя было бы отделить от слов «возможное участие».

— Кто это написал?

— Рабочая группа совета.

— Имена.

— Двое членов совета поддержали сразу. Ещё двое были готовы голосовать. Лидия Андреевна была против такой формулировки.

— А вы?

Он посмотрел на меня так, будто вопрос был лишним.

— Я тоже.

— Но подписали отстранение.

— Раньше, чем совет успел принять это.

До меня начало доходить. Мне всё ещё не нравилось ни одно слово. Но теперь хотя бы появилась конструкция, которую можно было проверять.

— Объясните.

Артём подошёл к столу.

— После того как Олег доложил о кадровом архиве, записке Павла и вашей встрече с Михаилом, часть совета решила, что конфликт интересов стал слишком явным.

— Какое отношение моя встреча с Михаилом имеет к участию в махинациях?

— Для них вы получили прямое указание Павла на человека, который привёл вас в компанию, после чего пошли к этому человеку без согласования с советом и показали ему содержание записки.

— Я проводила расследование.

— Я знаю.

— Тогда почему…

— Потому что они ищут не лучшую версию событий, а способ максимально быстро снизить риск для себя.

Это было настолько похоже на совет директоров, что я даже не могла спорить.

— Продолжайте.

— Если бы проект приняли в таком виде, вы бы с сегодняшнего утра официально стала объектом отдельной внутренней проверки.

— Я и так объект проверки.

— Нет. Сейчас вы временно отстранённый сотрудник из-за конфликта интересов. Здесь нет утверждения о вашей возможной причастности. Это принципиальная разница.

Я посмотрела на собственное распоряжение. Действительно. Ни одного слова об участии. Ни одного намёка на виновность. Только «обстоятельства внутренней проверки» и «исключение конфликта интересов».

— Вы специально подписали раньше?

— Да.

— Чтобы что?

— Чтобы снять главный аргумент совета. Они говорили, что вас нельзя оставлять в должности с доступом к документам. Я убрал доступ сам. После этого Лидия Андреевна потребовала отложить все формулировки о возможном участии до появления реальных доказательств.

— И они согласились?

— Не все.

— Это не ответ.

— Голосования по жёсткому проекту не было.

Я закрыла папку.

— Пока.

— Пока.

Это слово мне не понравилось.

— И вы решили, что проще всего не предупреждать меня.

— Я не мог.

— Конечно.

— В этот раз действительно не мог.

— Артём, вы могли взять телефон.

— И что сказать? «Вера, через сорок минут вас попытаются отстранить и официально зафиксировать как возможного участника, поэтому я сейчас быстро подпишу другое распоряжение, а вы постарайтесь никак на это не реагировать»?

— Например.

Он посмотрел на меня почти с недоверием.

— И после этого кто-нибудь запросил бы наши звонки, увидел мой разговор с человеком, по которому совет обсуждает конфликт интересов, и получил новый аргумент о согласованных действиях.

Я открыла рот. Закрыла. Он продолжил:

— Особенно после того, как Олег уже знает, что между нами возникли… сложности с профессиональной дистанцией.

Я мгновенно посмотрела на него.

— Откуда Олег знает?

— Не о поцелуе.

— Слава богу.

— Он не слепой.

— Это не объяснение.

— Объяснение в том, что последние дни мы слишком много времени проводили вдвоём, я спорил с ним из-за вашего доступа, а вчера потребовал сообщать мне всё, что касается новых материалов по вашему найму. Ему не нужно знать детали, чтобы понять, что я не нейтрален.

— А совет?

— Совет тоже не слепой.

Я медленно обошла кресло и наконец села. Не потому, что он предлагал. Ноги вдруг решили, что стоять всё утро ради принципа необязательно. Артём занял место напротив, не за своим столом, а в кресле для посетителей. Ещё одна мелочь. Ещё один способ не разговаривать со мной сверху вниз. Я заметила и это.

— Значит, вы меня спасли, — сказала я.

— Не используйте это слово.

— Почему? Звучит достаточно героически.

— Потому что вы всё равно отстранены.

— Именно.

— Я выбрал вариант, который наносил меньше вреда. Это не подвиг.

— А если совет вернётся к вопросу?

— Вернётся.

— Когда?

— Когда появится новый факт. Или когда кто-нибудь решит, что ждать опаснее.

— Очень обнадёживает.

— Я не обещал обнадёживать.

На несколько секунд мы замолчали. Злость не исчезла. Просто перестала быть чистой. Теперь к ней примешивалось раздражающее понимание: если он говорил правду, подпись под моим отстранением была не ударом против меня. Она могла быть защитой. Совершенно в стиле Артёма — сделать что-то, не объяснить, а потом удивляться, почему все вокруг неправильно поняли.

— Почему именно вы подписали? — спросила я.

— Потому что вы формально подчинялись мне как руководителю компании, несмотря на функциональную отчётность перед комитетом.

— А ваши собственные полномочия ограничены.

— Финансовые согласования, кадровые перестановки руководителей верхнего уровня и доступ к архивам. Временное отстранение сотрудника на период внутренней проверки я подписать мог.

— Юристы подтвердили?

— Елена.

— Она знала настоящую причину?

— Да.

— Анна?

— Видела два варианта.

Вот почему она просила сначала выслушать. Я провела пальцем по краю листа.

— Мне всё равно не нравится.

— Мне тоже.

— Вы могли хотя бы сделать вид, что вам жаль.

— Мне жаль.

— Сейчас неубедительно.

— Я с семи утра спорю с советом.

— И это должно вызвать сочувствие?

— Нет. Просто объясняет, почему сейчас я не способен сыграть раскаяние достаточно артистично.

Несмотря на себя, я едва не улыбнулась. Сдержалась.

— Не пытайтесь шутить.

— Даже не начинал.

— Тем хуже.

Он чуть откинулся в кресле.

— Значит, вы больше не считаете, что я решил избавиться от вас после вчерашнего?

Я сразу поняла, что именно он имеет в виду.

— После поцелуя?

— Можно и так сказать.

— Я рассматривала вариант.

— Серьёзно?

— Утром у меня не работал пропуск, а под распоряжением стояла ваша подпись. Знаете, женщины иногда склонны связывать последовательные события.

— Какая опасная привычка.

— Особенно когда мужчина перед этим несколько дней скрывает информацию.

Он принял удар без возражений.

— Справедливо.

Я посмотрела на него внимательнее.

— Вы жалеете?

— О чём?

— Не притворяйтесь.

Он выдержал паузу.

— Нет.

Ответ прозвучал спокойно. Слишком спокойно для человека, который мог бы облегчить себе жизнь единственным словом.

— Совсем?

— Вера, если бы я жалел, утреннее заседание совета было бы гораздо проще.

— Какая связь?

— Мне было бы легче убедить себя, что ваше отстранение решает сразу две проблемы.

Вот теперь улыбаться мне расхотелось.

— А так?

— А так оно создаёт ещё одну.

— Какую?

Артём посмотрел прямо на меня.

— Я больше не могу делать вид, что всё, что происходит между нами, объясняется только работой.

В кабинете стало очень тихо. За дверью Анна разговаривала с кем-то по телефону, но слова не различались. Я подумала о том, что ещё вчера потребовала до конца расследования больше ничего не повторять. Поцелуй. Мы оба согласились. И вот утром формально исчезла именно та причина, которой я объясняла свой запрет. Это выглядело настолько подозрительно удобно, что почти хотелось рассмеяться.