Аделард припомнил, как он, бледный и покрытый кровью, по усыпанному драгоценными каменьями коридору, тащил за лодыжку труп жены — самой первой, Дионы, подарившей ему дочь, — руки её волочились следом, словно дохлые змеи с перерезанными глотками. Не было в её взоре предупреждения, тусклой патины, когда она встречала его утром, а он рядком расставлял перед ней кубки с изысканным вином и Чёрным Нектаром.

Он приглашал её в растянутое время, обещал бесконечный пир обжорства жизнью — не нужно ограничивать алчность, не нужно беспокоиться ни о чём. Они могли бы говорить на языке излишеств. Они могли бы рисовать карту бесконечного удовольствия, оттачивать неограниченные амбиции. Ничто не могло помешать им, кроме, разве что, смерти.

Но смерть — это смерть и когда-то она коснётся каждого, не так ли?

Однако… Диону поразило какое-то безумие, вырвалось наружу, как тугая пульсирующая струя из разрезанной артерии. Иного объяснения нет. Явное безумие. Сумасшествие — бежать от столь многого. От того, что он предлагал. Так щедро. Или так он говорил себе годы спустя? Так было приятнее думать…

Но теперь он знает, почему она совершила самоубийство на следующий день. Когда тебе предлагают всё, ты видишь, на что способна — видишь бездонную пропасть порока, ужасы, которые ты можешь свершить, отсекая последние нити чувствительности, превращая совесть в нечто гладкое, холодное на ощупь, вещь то ли живую, то ли уже нет, вещь, которую ничто не сможет разбудить. Она увидела, как далеко способна зайти… и сказала «нет».

Ещё один свиток памяти, тёплый, с ароматом цветов. В нём он склонился перед Орвузом, боевым конём, а животное испускало алую пену, и в обращённом к хозяину глазе читался вопрос: «Стоило ли оно того? Что ты купил на мою жизнь, мою кровь, на окончание моих дней?»

Вокруг простиралось поле брани. Груды мёртвых и умирающих, люди и звери, пользователи Ауры и Прóклятые. Каждый из последних окружён сотнями павших, тех, что защищали командиров или пытались сразить аналогичных представителей врага.

— Завоевание Миизара, — проскрежетал Аделард, погружаясь в те далёкие дни. О да, он тоже был там!

Сухого места не осталось — кровь растеклась мелким морем, загустела на жаре. Пустых, обращённых в небо глаз гораздо больше, чем глаз, отыскивающих друзей и родичей.

Слышались вопли, но издалека — за километры от Аделарда, склонившегося над Орвузом и не способного оторвать взора от стекленеющего глаза. Обещания братства утекли в багровую грязь. Безмолвные клятвы чести, смелости, служения и награды капали с древка сломанного копья, пронзившего широкую, массивную грудь.

Причина проста! Орвуз попятился, чтобы принять предназначенный хозяину удар, потому что конь слишком глуп, чтобы понять хоть что-то. Что Аделард с готовностью поддержал войну, радуясь резне и бедствиям. Что Аделард Вермитракс, хозяин, вставший перед ним на колени, на деле жесток и мерзок, что он подобен бурдюку, полному яда и злобы, зависти и ребяческой обиды — если он проигрывает, пусть проиграют и другие!..

Орвуз умирающий. Аделард с красными глазами, проклинающий себя на неумение плакать. За то, что не чувствует жалости, раскаяния, за то, что не готов даже самому себе обещать исправиться.

Он часто говорит себе: «Я подобен человечеству. Я не учу уроков. Я жалок в поражениях и потерях, я мстителен в победах. Все мои возможные добродетели уязвимы, чужаки могут присвоить их, сделав пустыми, сделав их бусинами жидкого яда. Я храню блага и вижу, как их портят — но ничего не делаю, не возвышаю голоса, не жалуюсь. Я сотворил свой мир, я создал его с единственной целью — чтобы он грыз меня, да и всех прочих тоже. Не верьте удивлению на моём лице. Я озадачиваюсь, потому что глуп, но более умные во мне знают лучше, о да, они знают, они лгут моим ртом, лгут вам, мне и самим себе».

Аделард Вермитракс, наместник Миизара, сидел на троне, и на плече его мешок длиной в десять тысяч километров, и набит тот мешок свитками памяти. Он не похож на всех прочих. Рядом стоял призрачный конь. Женщина с перерезанными запястьями бескровно улыбалась, танцуя на краях онемелых губ. Где-то кричат умирающие, и там скользит его тень.

Свет в пустом тронном зале начал тускнеть.

Окрестности Ностоя, взгляд со стороны

Вета швырнула охапку пересушенного хвороста к месту будущего костра. Ветки разлетелись, одна ударила Эрбо по голени.

— Эй! — возмутился тот.

— Хочу сказать просто, — заявила Вета. — Я работать не желаю. — Судя по застывшему взгляду, в этот миг она активно использовала Ауру Наблюдения, изучая лица и позы всех остальных в их маленьком караване, готовясь встретить любое осуждение.

Они только что остановились и начали разбивать лагерь.

Зана сидела на краю телеги и связывала недавно найденные сухие палочки, делая куклу.

— «Просто»? — повторила она. — В мире нет ничего простого, подруга. Никогда не было.

— Знаю. Иногда я люблю говорить прямо, вот и всё, — надменно фыркнула Вета.

— Конечно, ведь долгие речи вводят тебя и остальных в смущение, верно?

— Хватит тебе, Зана, — проворчал Далкон Бёрт, покосившись на Ребиса, стоящего статуей самого себя и, казалось, не замечающего ничего вокруг. Опасное заблуждение. — Никакого настроения выслушивать ваши ссоры.

Однако Вета уже проглотила наживку. То, что это была именно наживка, продемонстрировала сама Зана — при всей кажущейся увлечённостью куклой, она сразу заметила неуверенность Веты, когда та сделала своё абсурдное заявление.

— Лжецам нравится смущение. — Вета прищурилась, её лицо обрело уже привычную холодность. — Лжецам и ворам — они ведь проскальзывают туда и оттуда, пока все отвлечены. Им нужна наша неуверенность, хотя сами они точно знают, чего хотят. Так они нас проводят — да и ты сама временами похожа на них, Зана, со всеми своими вечными шуточками!

— Погоди. Как они смогут провести меня, если я — это они?

Эрбо Олти фыркнул. Ополченец как раз изучал телегу — ежевечерний ритуал, долженствующий добавить уверенности в продолжении их трудного пути.

Изначально он изучал всё с помощью Ауры Наблюдения, но потом нахмурился, нагнулся, присел у колеса, постучал кулаком по ободу — звук глухой, древесина держится. Провёл пальцами по спицам, нащупывая трещины.

— Ребис, — сказал он, — телега дольше трёх дней не проедет. Потом или останавливаться и капитально чинить, или бросать. Я заранее говорю, чтоб не было как тогда, когда ты сказал тащить как угодно. Сейчас точно не выйдет.

— Остановимся в Ностое, — коротко оглянулся Ребис. Губы парня растянулись в надменную ухмылку.

Между тем, от слов Заны лицо Веты исказилось гневом. Она хотела было встать, но Годарт коснулся её плеча, как по волшебству погасив ярость.

Зана изогнула ручки куклы, поместив их над свёрнутой из куска бечевы головой, и подняла повыше, показав Вете:

— Погляди. Она сдаётся.

— Не высмеивай меня.

— Наоборот, я рукоплещу твоему желанию сделать всё простым. Ты либо можешь что-то уничтожить, либо не можешь. Каждый для тебя или друг, или враг. Нет иного пути.

Намёк на её длительный разлад с Загрейном был почти неприкрыт.

— Зато ты, Зана, совершенно иная. Готова понять и простить любую подлость, любой обман и предательство, верно? У всего ведь, ха-ха, есть свои причины? — на лице Веты появился злой оскал.

Годарт подавил вздох. Он знал: перебранка может продолжаться половину ночи. Всё будет только раскручиваться. Зана рано или поздно назовёт Вету ледяной бездушной сучкой, хотя та никоим образом ни такова. Но слова поистине эфемерны, они могут просачиваться сквозь любую защиту, они больно режут, жадно пьют кровь. Они — идеальное оружие обмана, но они же мостят прочную дорогу к пониманию — или к тому, что сходит за понимание в этом зыбком невозможном мире.

Есть так много путей жизни, по одному на каждое разумное существо — а может быть, и на неразумное — что способность приходить к пониманию или даже простому взаимному принятию кажется чудом. Доказательство, — как однажды сказал его старый командир в Железной Армии, — необычайной гибкости жизни. Но, — добавил он тогда же, — мы прокляты общественным бытием, так что выбора мало — приходится идти бок о бок.