Место в Серебряном Бору было тихим и красивым. Уютная дача, сосновая роща, берег Москвы-реки казались Николаи после тюрьмы райским уголком, располагали к творческой работе, которую он обязался выполнить к осени. За ним ухаживали, хорошо кормили, обеспечили, как он просил, немецкой пишущей машинкой, немецко-русским словарем, бумагой. 16 мая создатель немецкой разведки сделал на чистом листе первую запись: «Разведка — это искусство!» Он твердо решил: его труд должен способствовать лучшему взаимопониманию немецкого и русского народов, помогать сделать выводы из прежних ошибок, чтобы никогда больше не браться за оружие друг против друга, идти вместе в разрешении возникающих проблем.

Николаи аккуратно выполнял договоренность о поэтапной подготовке своих записей. После представления первой части рукописи ему в качестве поощрения разрешили написать письмо родным в Германию: «С октября я не мог сообщить вам ничего. От вас я тоже не получал никаких известий, — писал он. — Проверка существующих против меня взглядов и утверждений, несмотря на корректное обращение, создала для меня тяжелое время. Но мое положение начинает проясняться к лучшему. В середине апреля — также из-за внимания к моему возрасту — мне были оказаны существенные облегчения в отношении помещения, питания, физического движения и духовного отвлечения. Я надеюсь, в недалеком будущем на возвращение домой, но сам придаю значение предварительному полному выяснению всего. Это может продлиться еще месяцы. Не беспокойтесь поэтому напрасно обо мне. Мне обещано, что вы будете извещены, если в отношении меня что-либо существенно изменится. Я надеюсь также после получения вашего ответа и в допустимых рамках, не злоупотребляя сделанным для меня с учетом моего возраста исключением, опять быть в состоянии дать вам о себе знать.

Вы можете писать о себе подробно. Ты, моя Эльза, о себе и доме в Бухгольце, сестрах, о Кароле, Валли, Ильзе и друзьях. Ева — о себе, своем и моем доме и о знакомых. Ганнелора о себе, родителях и Гардмуте. Делайте это открыто, я должен быть в этом уверен. Также пишите о ваших заботах и желаниях. Мне обещано смягчить по возможности мою заботу о вас для того, чтобы я мог преодолевать необходимое, как до сих пор, физически и морально.

Ева должна мне одновременно с вашим письмом послать крепкие ботинки, Ганнелоруя прошу лекарства для сна, пищеварения, успокоительные, против кашля, мазь от геморроя, носовую мазь, укрепляющее, пластырь, дезинфицирующее, мазь для кожи, марлю и перевязочный материал.

На этот раз я получу ваш ответ. За это я очень благодарен. Это снимет с меня самую тяжелую заботу о вас и облегчит все остальное. Но я должен быть уверен в том, что вы от меня ничего не скроете! Вы знаете меня и знаете также, что я могу легче переносить самое тяжелое, чем неизвестность. Я рассказал здесь также, насколько я одинок. Мне обещали, что Ева и дальше будет иметь право заботиться о моем доме, чтобы я нашел его таким же, каким вынужден был покинуть, когда мне может быть предоставлено право возвращения на родину. Я им за это очень благодарен.

Денежная сторона, я думаю, может быть урегулирована позднее. Я был бы очень рад, если бы семья Герман в случае нужды, как я и обещал, могла найти приют в моем доме. Сердечно кланяюсь всем знакомым! Вы знаете, что вы, в особенности ты, моя Эльза, теперь для меня значите. Будьте и дальше все мужественны и полны уверенности. Ваш отец».

Письмо выдержано в оптимистическом духе, с надеждой на возвращение на родину, благодарностью сотрудникам органов госбезопасности за «существенные облегчения» в содержании. Позитивные изменения в жизни после освобождения из тюрьмы, неплохие условия проживания на даче, отрадное чувство ожидания ответного письма родных из Германии вдохновляли Николаи на плодотворную работу над рукописью. Всякий раз, сдавая очередную часть записей, он интересовался весточкой с родины, но ее не поступало.

В архиве, изъятом при обыске дома в Нордхаузене, имеются записи подзаголовком «Из воспоминаний и писем полковника Николаи», рассказывающие о родных и близких, к которым создатель немецкой разведки обращается в своем письме. «Моя Эльза» — это старшая дочь, помогавшая отцу в работе над его первой книгой. Тогда ей было девятнадцать лет, в 1946 г. — сорок семь, у нее были дети: «Моя старшая дочь, Эльза, с годами стала для меня как бы матерью, — пишет Николаи. — Будучи женой арендатора Вернера Ненневица из Бухгольца, расположенного в миле от Норд-хаузена, она была счастлива в своей семье, что я и моя жена ощущали, живя от нее поблизости. Это продолжалось и после смерти жены. Теперь же ее жизнь более сурова, у нее масса забот и обязанностей. В трудные военные годы она мужественно помогает в работе своему мужу, который, будучи на фронте летчиком, был сбит и лишился глаза. Она заботилась о трех сыновьях. Самый старший из них и мой старший внук, которого из-за сходства со мной называли “маленьким полковником” и которым я особенно гордился, скончался в результате несчастного случая. Муж ее единственной дочери, отец моего правнука, обер-лейтенант Вальтер Ган, погиб под Ржевом. Несмотря на все заботы и печали, Эльза осталась верна идеализму юности. Это она помогала мне в работе 25 лет назад и долгое время потом, успевая одновременно делать и все другое, за что бы ни бралась. Теперь она еще, служа общему делу, руководит крестьянской общиной.

Моя вторая дочь, Маргарет, младше старшей на пятьлет, стала женой правительственного чиновника Зоргеля, руководителя экономического учреждения в Дюссельдорфе. Ее дом был разрушен во время воздушного налета. Однако она также оказалась мужественной женщиной и стойко несет бремя забот как жена и мать троих детей, перенося все трудности, находилась в наиболее опасном для родины месте.

И так же переносит невзгоды и моя младшая дочь, Мари-Луиза Коррель, моложе средней дочери тоже на пять лет. Ее муж воевал на Западном фронте в звании ефрейтора, а сейчас служит старшим лесничим в военном управлении во Франции. В настоящее время я предоставляю кров ей и ее четверым детям, так как из-за воздушных налетов она лишилась не только дома, но и всего имущества».

Судя по упоминанию налетов на Дюссельдорф, эти заметки писались в 1944 г., когда открылся второй фронт союзников. Упоминаемая в письме Ева, которую Николаи просит «подробнее» сообщать о «своем и моем доме», — это Ева Вагнер. Как следует из протокола обыска, проведенного сотрудниками НКВД в октябре 1945 г., она «присматривала» за домом Николаи в Нордхаузене.

Карола — внучка создателя немецкой разведки. Именно она подарила Николаи правнука, названного Фрицем-Юргеном: «Моя внучка в январе 1941 г. выходит замуж, дарит мне на следующий год правнука, но ей не суждено иметь мужа. Он погибает в августе 1942 г. в чине обер-лейтенанта подо Ржевом». Рождение правнука отмечалось семейным торжеством в «воскресенье, на Троицу 24 мая 1942 г.». В воспоминаниях об этом празднике сделана проникновенная запись: «Приветствую тот день, когда я пережил крещение моего правнука. Путь, который я прошел до этого, был долгим, он многое мне дал, но и многое взял. Я потерял на этом пути самоедорогое — своих родителей и прародителей. На меня обратили свою любовь мои дочери. Они привели мне своих любимых сыновей и дочерей. И вот судьба подарила мне правнука. Это накладывает на меня новые обязанности, умножает мои силы, придает достоинство моему возрасту. Пусть Фриц-Юрген, для которого мы просим сегодня благословения у Бога, пройдет путь счастья и успеха, чтобы в конце этого пути он мог бы сказать: “Господь Бог, я благодарю Тебя!”

Торжественность этой просьбы мы переживаем в его родительском доме, освященном верной работой и признанием народу и фюреру. Пусть родительский дом Фрица-Юргена останется таковым для тебя, Карола, до тех пор, пока его отец не вернется после исполнения долга, гордый и радостный от сознания достижения победного мира, и вместе с тобой будет нести заботы о доме и своем дитяти. Как старейший кровный родственник я приветствую обе пары, бабушку с дедушкой и супружескую пару, кому в этот день суждено познать родительское счастье как вознаграждение за любовь и заботу о детях. Пусть вам будет суждено совместно дожить до счастья вашего внука.